свинья из ювелирного магазина, хотя на самом деле ювелирные магазины переполнены ими, и вы можете воспринимать это буквально, как я объясню позже, суть в том, что мы предпочли бы никогда никого не подпускать к нашим книгам, наши книги должны оставаться на своих местах, как в наших мечтах, в своем правильном порядке, так что, я бы продолжал фантазировать, мы могли бы создать Безмятежный Рай Знания, или, точнее, не Знания, а всего, что связано со Знанием, вещей, которые библиотекари, конечно, не создавали, но мы бы сохраняли, это все еще мечта, о которой я говорю, и да, с одной стороны, были бы читатели, которые каждый день пытались бы войти в библиотеки, чтобы попросить книги (чтобы прочитать их на месте или взять их во временное пользование), но они не смогли бы прийти и взять книги с полок или просто взять их, потому что библиотеки, с другой стороны, были бы закрыты, да, мой Бог, ЗАКРЫТЫ, навсегда, о, дорогой Боже на небесах, книги были бы нетронутыми и непрочитанными, какая прекрасная идея даже просто помечтать, и здесь я пойду на шаг дальше, потому что, говоря за себя, я прослеживаю это видение примерно с трёх месяцев после того, как я начал работать в библиотеке, да, к тому времени у меня уже было чувство, что эта библиотека принадлежит мне, и на самом деле я никогда не был в восторге от того, чтобы давать вещи — например, в те дни, когда приходили на сбор крови, я никогда не подписывался, нет, и более того, если коллега стучался в мою дверь, чтобы попросить щепотку соли, у меня не было соли, чтобы отдать — не говоря уже о книге из библиотеки — я считал библиотечные книги моими, так же, как моя кровь и соль, так я чувствовал, не проработав и трёх месяцев, и так было с тех пор, я не могу объяснить, как я так быстро пришёл к этому осознанию, но уже тогда, спустя три месяца, я чувствовал себя как будто частью какой-то апокрифической истории из Библии, где библиотекарь — это не какой-то лакей на побегушках у посетителей библиотеки, который ищет и отдаёт книги, а скорее... а... а... а... а... хранитель... хранитель

Библиотека, которая стоит у необозначенного и неоспоримого входа, портала, в который нельзя войти, который не позволяет никому войти и ничему выйти, ни один читатель не может войти, и ни одна книга не может покинуть это помещение, это была моя мечта — зачатая, растущая и формирующаяся во мне — тайная мечта каждого библиотекаря, хотя многие отрицают это: пойдите и посмотрите сами (и снова я не обращаюсь ни к кому конкретно, как я уже упоминал, я могу писать, только если обращаюсь «к кому-то»), да, пойдите и посмотрите сами, все библиотекари такие, когда вы, читатель, просите что-то у них, библиотекари (и я имею в виду настоящих библиотекарей) редко смотрят вам в глаза, и они всегда раздражительны, они бормочут, когда вы обращаетесь к ним, не давая вам ответа, как будто вы говорили недостаточно громко, как будто они с трудом расслышали ваш вопрос, или как будто они сочли ваш вопрос простоватым, и я мог бы продолжать здесь, потому что именно так я тоже себя вел, и как я уже говорил, я никогда не чувствовал себя одиноким, нет, у меня за спиной стояла целая армия библиотекарей, которые исчезали — их туфли скрипели по стеллажам — при виде посетителя, приближающегося с бланком заявки, нет, нет и еще раз нет, мы не любили читателей и до сих пор не любим, потому что в наших глазах нет и не может быть разницы между одним читателем и другим, все читатели одинаковы, они перебивают, они мешают и мешают нам быть настоящими библиотекарями, и, в конце концов, библиотекарь, как я уже сказал, не лакей, такая идея подразумевает абсолютное непонимание роли библиотеки, да, я начал все яснее и яснее понимать ситуацию, особенно мое, здесь, в Нью-Йоркской публичной библиотеке, публичной библиотеке, на мой взгляд, тот, кто придумал это название, ошибся, отделив понятие библиотеки от ее правильного определения и сведя его к обозначают просто обычный магазин, учреждение, выдающее книги, тогда как библиотеки — это башни, заполненные книгами, и здесь «башня» так же важна, как и «книги», — это башни, которые следует содержать

навсегда заперты, и это представление прочно укоренилось в моем сознании с течением месяцев, лет и, да, десятилетий, библиотеки (как я записал уже тогда, когда едва закончил свои самые ранние наброски, связанные с Землей), библиотеки (как я записал ближе к концу своей первой тетради) — самые исключительные и возвышенные произведения искусства, да, именно так, и люди снаружи должны быть удовлетворены, созерцая их издалека и размышляя: «А, вот библиотека, и я здесь», что гораздо предпочтительнее, чем «А, вот библиотека», когда они приближаются к ней, что, конечно, гораздо хуже, но в любом случае идеальная библиотека, скажем, с пятьюдесятью миллионами книг, должна находиться там, сокровищница, к которой никому никогда не должно быть позволено прикасаться, поскольку она сохраняет свою ценность именно в силу того, что стоит рядом, всегда готова проявить эту ценность, будучи готовой и находясь здесь, другими словами, вот и все, и спустя некоторое время это было то, что я продолжал записывать день за днем, и становилось все более очевидным, что эта идея просто хотя это невозможно было скрыть — на данный момент!!! — я не уверен, что кто-то, кроме меня, способен оценить такую святость, но в любом случае я продолжал записывать это видение, разворачивая мысль день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, и с возрастающей ясностью, когда я задавался вопросом: помнит ли еще кто-нибудь старое Кротонское водохранилище, которое раньше здесь стояло?!, почему они не продолжали строить?! выше и выше?!

— и было приятно об этом думать, и даже если они не осознавали этого, наверняка у каждого библиотекаря хотя бы раз в день возникала такая мысль, особенно в отделе выдачи книг, где я работала, но хватит об этом...

. и вот я в растерянности, как продолжить, я немного увлекся, я знаю, и, вероятно, увлекусь еще раз...

Но ничего, я потерял нить, я старею, я работаю в Нью-Йоркской публичной библиотеке уже сорок один год, неудивительно, что я часто теряю нить, теперь я не могу вспомнить, что я хотел сказать, ну ладно, вернемся к Леббеусу Вудсу, да, Вудс, настоящий визионер, именно это я в нем и любил, верно

на этой шумной знаменательной выставке MoMAPS1 под названием «Большой Нью-Йорк», где он выделялся как визионер, внезапно появился художник, да, там, среди всех этих трусливых юношей и девушек среднего класса, так отчаянно жаждущих успеха, просто кучки работников индустрии развлечений, я нашел Вудса поразительным, как я сказал своей жене в то время, взгляните на это, вот художник, посмотрите, и я указал на рисунок, изображающий нечто гигантское за мгновение до того, как оно рассыпалось на куски, но все еще целое, огромное чудовище, бросающее вызов гравитации, колоссальное, прекрасное, страшное чудовище, напоминающее огромную, неопределимую, но каким-то образом насекомоподобную машину, поднимающуюся над гаванью, с какого-то прибрежного пространства, вспыхивающую вверх над пирсами во внезапной панической дуге с кончиком, похожим на какой-то клюв, загнутым вниз, это было не похоже ни на что, что я когда-либо видел, и никто, насколько мне известно, никогда не представлял себе ничего подобного раньше, нет, никто Рядом с этим Вудсом можно было бы вообразить нечто подобное, то, как оно поднималось, перекрывая земное пространство, только чтобы нырнуть обратно с высоты, да, точно как клюв или коготь, и все же оставаться парящим в воздухе, как некий колосс с его неизмеримым

масса

замороженна

выше

что

космос,

признавая ужас и разрушение, но, словно напуганный чем-то внизу, завис над этим пространством, которое вызывало ассоциации с береговой линией — у зрителя возникало ощущение водоема, моря, океана — я не знаю, как это описать, и невозможно описать то, что я почувствовал, когда внезапно осознал, что все это было зданием в процессе разрушения, и Вудсу действительно удалось запечатлеть этот момент, эту предпоследнюю долю секунды перед распадом, когда эта конструкция, какой бы поразительной она ни была — ее поверхность уже дрогнула на мелкие кусочки, но все она все еще была целой, все еще в своей целости — падает вниз (и как я позже узнал, он использовал цветную фотографию залива Сан-Франциско, на которой он нарисовал все это, так что вид открывается с ближнего берега залива), и мы видим, как эта разрушающаяся конструкция падает на

противоположный берег с его невообразимыми, непостижимыми частями, которые на самом деле являются гранями, расположенными под крайне тревожными углами друг к другу, да, он вот-вот рухнет в воду, и это уже не здание, а существо, страдающее существо, падающее в нашем направлении, почти на нас, наблюдающих за ним с этого нижнего берега, или, может быть, я сильно ошибаюсь, и дело в том, что каждое здание — это страдающее существо такого рода, только его страдание и реальность того, что это существо, не очевидны, потому что мы слепы к этому, а я, я особенно слеп, я не знаю, ну, в любом случае, я указал на это своей жене, видите ли, это искусство, под которым я подразумевал, что в этом выставочном пространстве находится искусство, когда я обвел рукой комнату, которая была в основном занята Вудсом, это серьезные вещи, Пойдем домой, сказала моя жена, взяв меня под руку, потому что она нахмурилась, услышав мой лепет, она была настоящей фанаткой выставок, которая ходила туда не ради картин и скульптур, а потому что нового шелкового комбинезона, который она только что приобрела в Century 21, другими словами, она действительно была там ради выставки, то есть своего шанса продемонстрировать свой черный шелковый комбинезон произведениям искусства, посетителям и стенам, поскольку, когда у нее случалось иметь недавно приобретенный черный шелковый комбинезон, она была способна на, как бы это сказать, восторженные восторги по поводу открытия где-то новой выставки, но сейчас она схватила меня за руку и потащила к выходу, прекрасно понимая, что я вся на нервах и готова взмахнуть рукой, чтобы разразиться настоящей тирадой, кто эти люди и зачем они собрали весь этот хлам, когда у них здесь был Вудс, и что показалось мне особенно возмутительным на этом памятном MoMAPS1

шоу было то, что они ОСМЕЛИЛИСЬ ВЫБРОСИТЬ весь этот хлам рядом с Вудсом, что они не смогли отличить этот мусор от Вудса, это меня совершенно ошеломило, и моя жена поняла, что ей не избежать тирады, теперь, когда я споткнулся

на полной противоположности всему, что я презирал, увидев работы этого Вудса, о котором, по правде говоря, я никогда не слышал до этого, никогда не уделяя особого внимания архитектуре, по сути, я обращал внимание только на идеи, идеалы и философии, никогда на персонажей, и уж точно не так интенсивно, единственным исключением был Мелвилл, и в его случае поначалу только из-за имени, в остальном я мало им интересовался, хотя в конце концов моя вовлеченность стала всепоглощающей, необходимость выяснить, что это за человек, кто-то, кто носил то же имя, что и я, хотя, конечно, ответ на это: нет, это ты носишь то же имя, что и он, но об этом не стоит спорить, и одно несомненно в любом случае, а именно, что для меня это было более обременительно, чем для него, потому что, будучи абсолютным никем, я постоянно чувствовал себя обязанным пускаться в объяснения относительно моего статуса ничтожества, что не является лицемерным принижением меня самого, если понадобится, я сделаю это Повторяйте это сколько угодно раз, я никто не особенный, особенно по сравнению с Мелвиллом, другими словами, я просто старый седой библиотекарь, который, конечно, иногда носит коричневое, и здесь снова, если вы помните мои костюмы, я немного шучу, ну, в любом случае, я просто библиотекарь по имени Герман Мелвилл, с проблемными сводами, который сорок один год мечтал о том, чтобы однажды, всего лишь однажды, не передать посетителю библиотеки тот самый том, который был запрошен, и тем самым сделать первый шаг к построению того, чего он — вместе с остальными своими коллегами, которые скрывают свои истинные стремления — желает, заложить фундамент библиотеки в истинном смысле этого слова, таким образом, сделав первый шаг в этом направлении, то есть в правильном направлении к построению чего-то, что я затем смогу положить к ногам настоящего гения, каким я начал верить к тому времени, и даже все, хотя это было немного, почти ничего на самом деле, и хотя поначалу этот Мелвилл, признаю, не создал такого ан

на меня ошеломляющее воздействие, конечно, я помню Моби Дика, с его «Зови меня Измаилом» и всем прочим, но я не могу утверждать, что когда-либо думал, что это как-то связано со мной, напротив, это было постоянным раздражением, еще в школе, на игровой площадке, а затем на моих рабочих местах, как они всегда приставали ко мне, говоря: «Что с твоим китом, Герман, почему ты не взял его с собой», что-то в этом роде, и дело в том, что я начал изучать не столько его книги, потому что примерно в это время я обнаружил свою постоянную связь с Землей, другими словами, это был не столько Моби Дик, или Билли Бадд, или Редберн, приводивший к тому, о чем все это шло, о том, что я был Германом и Мелвиллом, сколько скорее история жизни в его биографиях, и там я нашел что-то, что возбудило мое любопытство, а именно, что независимо от того, сколько тысяч фактов я собрал из этих биографий, единственное, чего я никогда не мог выяснить, было то, что это Мелвилл был таким, и это довольно серьезная проблема, не правда ли? Когда читаешь все эти биографии, и, конечно, у меня не возникло проблем с поиском тех, которые я считал самыми важными, я вскоре добрался до великого Хершеля Паркера, и Дельбанко, и Джея Лейды, составителя журнала Мелвилла, и Чарльза Олсона, и Мамфорда, и так далее, и тому подобное. Я находил в них много всего, но я так и не узнал, каким был Мелвилл. Я узнал, что он был высоким, почти шесть футов ростом, и я знаю, как выглядел его дом в Эрроухеде, а также тот, что на Восточной 26-й улице. Я имею в виду, что я точно знал, каковы были интерьеры в Эрроухеде и на 26-й улице. Да, я познакомился с каждым квадратным футом каждой комнаты, с местом, где он предпочитал сидеть, когда курил трубку, и каким был его распорядок дня, вот такие вещи мне хотелось знать, надеясь, что в какой-нибудь незначительной детали повседневной рутины или повседневных привычек я смогу найти на подсказку, на подсказку, которая привела бы меня к ответу, который я ожидал на свой вопрос о том, каким он был на самом деле, но нет, чем больше подробностей я собирал, тем меньше я знал о