Конечно же, пришлось соврать мужу, что мы едем на деловой ужин, связанный с моей работой. И Тим не только поверил, но и очень воодушевился тем, что передо мной открылись новые перспективы.

– Жизнь заставила, – откликнулась я расплывчато. – Ну что? Едем?

Соловков подался ко мне, чтобы поцеловать, но я отстранилась и помотала головой.

– Помада, – ответила, выскользнув из комнаты, чтобы надеть туфли и ехать к Асатиани.

Ещё за несколько сотен метров до дома Давида и Эммы Тимофей начал заметно нервничать. Один раз и вовсе вскрикнул, испугавшись кошки, которая чуть не бросилась к нам под колёса.

– Она же не чёрная, – немного нервно хохотнула я, потешаясь над реакцией Соловкова.

Таксист, который нас вёз к Асатиани, хмыкнул, но никаких ремарок вставлять не стал. И вот мы остановились у ворот дома, принадлежащего Давиду и Эмме, и Тим, судя по всему, прекрасно понял, куда именно мы прибыли.

Я же усиленно делала вид, что ничего не происходит. Вышла из машины, не дожидаясь, пока муж учтиво откроет мне дверцу, направилась к воротам, возле которых нас уже встречали.

– Тимофей! Что ты там застрял? – обернулась я к Соловкову, награждая его улыбкой – самой лучезарной из всех возможных.

Муж же был мрачнее тучи.

– Ты уверена, что мы приехали, куда нужно? – глухо спросил он, приближаясь ко мне.

Я закивала.

– Разумеется. Идём.

Взяв Соловкова под руку, я направилась к дому, в дверях которого стоял, опираясь на трость, Давид.

– Карина, как я рад, – приветствовал он меня и, скользнув по Тиму быстрым взглядом, представился: – Давид Асатиани. Весьма доволен нашим знакомством.

У меня по телу побежали просто толпы мурашек. Всё это было столь волнительно, что я лишь усилием воли заставляла себя особо не нервничать, ведь излишние тревоги могли быть вредными для моих малышей.

Подав руку, Асатиани проводил меня в дом. Соловков плёлся позади, ничего не говоря. Но я физически ощущала, в каком он недоумении и даже ужасе.

– Эмма уже накрыла прекрасный ужин, – проговорил Давид, ведя меня в столовую. – Эмма – это моя жена, – доверительно сообщил он Тимофею, слегка обернувшись.

И когда мы добрались до дверей, которые перед нами услужливо распахнула прислуга, состояние, в котором я находилась, достигло апогея. Почудилось, что и само пространство вокруг столько напряжено, что даже стало вибрировать.

Мы вошли в столовую, где находилась Эмма, и Давид объявил:

– Дорогая, наши гости прибыли.

Его жена, на лице которой была совершенно лишённая тепла улыбка, сначала привстала с софы, затем её глаза впились в меня, а следом – в Соловкова, который тоже зашёл в столовую. Все краски схлынули с красивого и холодного лица Эммы, она побледнела и приложила руку к губам.

– Девочка моя! – воскликнул Асатиани, устремляясь к жене, настолько быстро, насколько он мог в его состоянии. – Ты в порядке?

Я поджала губы, когда увидела, что Давид буквально силой подтащил Эмму к стулу, на который и усадил.

– Я… в порядке, – прошелестела она, пока я, решив не пренебрегать гостеприимством, уже вовсю располагалась за шикарно накрытым столом.

– Добрый вечер, – поздоровалась с любовницей своего мужа.

Специально устроилась так, чтобы быть в полуметре от неё, протянула ладонь этой сучке.

– Карина, – представилась, не дожидаясь, пока нас познакомит Давид. – А это мой муж Тимофей, – указала на Соловкова, лицо которого отражало весь тот калейдоскоп эмоций, что сейчас наверняка бушевал в его душе.

Смятение, непонимание, оторопь. И ещё миллиард самых разнообразных чувств и ощущений.

– Очень приятно, – пролепетала Эмма, немного сжав мои пальцы.

Мужчины устроились за столом. Давид, отыграв милую семейную сценку, словно бы забыл про жену. Глаза его блестели каким-то лихорадочным блеском, который мне совершенно не нравился. Словно бы Асатиани держался из последних сил, и как только эти силы иссякнут, он попросту превратится в ходячий труп.

Нам разлили шампанское в бокалы. Давид, взяв свой в одну руку, вторую протянул к моей ладони, лежащей поверх стола, что не укрылось от внимания Эммы и Тима. Оба впились глазами в нас, не глядя друг на друга, будто бы это могло стереть из памяти то, что мы знали об этих любовничках.

Они вообще вели себя очень наигранно и отстранённо. Как двое людей, которые встретились сегодня впервые.

– Я предлагаю выпить за знакомство, – провозгласил Давид. – Но не знакомство людей, что не были друг другу представлены ранее. Нет. Все мы здесь в той или иной степени знаем друг друга. Вы двое, – указал он бокалом сначала на Тима, потом на Эмму, – находитесь в очень близких отношениях. Ну а мы с Кариночкой встретились не так давно. Но уже успели очень многое.

Он сделал небольшую паузу, во время которой жена Асатиани хотела что-то сказать, однако Давид жестом дал ей знак молчать. А Тим… Тим вдруг повёл себя довольно своеобразно. Не дожидаясь окончания тоста, залпом выпил шампанское и, откинувшись на спинку стула, сложил руки на груди, после чего принялся наблюдать за происходящим с насмешливым интересом.

Впрочем, выражение его лица кардинально поменялось, когда Давид продолжил:

– Например, я переписал всё, что мне принадлежало, на Карину. С этого дня она – единственная владелица имущества семьи Асатиани. И мать моих будущих внуков, которых она носит под своим сердцем. Так что предлагаю выпить за это событие, ведь теперь нас всех ждут огромные перемены.

И он, поднёс мою прохладную ладонь к губам и оставил на ней сухой и горячий поцелуй.

Бледные тона с синевой затопили каждую клеточку тела Соловкова. Он впился пальцами в край стола и, приоткрыв рот, уставился на меня. В глазах мужа полыхала такая ярость, подёрнутая дымкой ненависти, что мне стало бы даже страшно, если бы я не была морально готова к тому, как Тим отреагирует.

– Милая, покажи Тимофею то видео, – мягко попросил меня Давид, не глядя на жену и Соловкова.

Я включила ролик, который скачала для меня Валя. Протянула мобильник мужу. Тот не взял его, потому пришлось положить телефон на стол перед Тимом.

– У вас с моей женой роман, – продолжил говорить Давид. – Он начался достаточно давно, чтобы считать, что ребёнок, которого носит Эмма, может быть от тебя, Тимофей. Но даже если он зачат от меня, ведь моя дражайшая супруга раздвигала ноги не только перед тобой, но и перед своим мужем-стариком, – он изобразил шутовской поклон в сторону замершей, словно статуя, жены, – мне на это плевать. Я передал Карине все активы. Она будет владелицей всего, что мне принадлежало. Она родит моих внуков и будет воспитывать их в достатке. И не рассчитывай на то, что тебе удастся обхитрить нас, остаться с Кариной и пользоваться благами, которые принадлежат по праву только ей. Мы подстраховались, так что даже если ты сто раз станешь разводиться с женой, не получишь ни гроша по закону.

У меня мелькнула мысль. Совершенно дурацкая, но тем не менее. А если со мной что-то случится, то Тим же станет законным наследником всего! Словно читая эти мысли, Асатиани продолжил:

– Пока Карина переберётся в этот дом. Эмму ты можешь забирать себе, я не хочу дальше жить с женой, которая запачкала не только себя, но, в первую очередь, нашу фамилию. Ну и готовься к разводу, Соловков. Я обеспечу твою супругу такими акулами-адвокатами, которые потреплют тебе нервы, когда Каро станет делить ещё и ваше совместно нажитое имущество.

Это был настолько точный и сильный удар ниже пояса, что Тимофей не просто стал бледным до синевы, он превратился едва ли не в труп от ошарашенности, которой его накрыло, когда он слушал ровную и спокойную речь Давида. И когда мне показалось, что муж не выдержит и вот-вот взорвётся, после чего бросится на меня, желая разорвать в клочья, вдруг раздался странный звук.

Он был не похож на крик, хотя, судя по всему, именно криком и являлся. Я услышала то ли всхрап, то ли писк, а когда перевела взгляд на Эмму, поняла, что исходит это звучание от неё.

– Эмма! – взревел муж и, едва не опрокинув стол, бросился к любовнице. – Господи! Скорую! – завопил он, и стало ясно, что стало причиной такой реакции.

У Эммы отошли воды. Она попыталась подняться, завозила руками по столу, смахивая с него на пол то, что там стояло в ожидании званого ужина.

Тимофей засуетился, стал кричать и звать на помощь, пока мы с Асатиани сидели, наблюдая за этим. Я – с шоком, который пронизал каждую клеточку моего тела. Давид – с мрачным удовлетворением.

– Нужно помочь, – выдохнула я, не в силах больше наблюдать за тем, как Соловков, будь он тысячу раз неладен, пытается взять Эмму на руки, чтобы куда-то нести, пока та истерит и причитает, что теперь у неё точно начались роды.

Наконец, скорая была вызвана, и мы с мужем, насильно усадив жену Давида на диван, принялись ждать приезда врачей. Эмма стонала, попеременно хватаясь то за живот, то за Тимофея. А я чувствовала себя так, как мне и полагалось в данной ситуации. Совершенно чужеродным элементом, который был здесь третьим лишним.

Увезли Эмму быстро. Скорая сработала так, как ей и полагалось. Примчалась в течение десяти минут, после чего без лишних вопросов забрала несчастную роженицу, которую вызвался сопровождать Соловков.

И когда вся эта процессия удалилась, я ощутила себя странно опустошённой. Вроде бы вот она, маленькая победа. Триумф после того, что сделали со мной и Давидом наши супруги. Но отчего же чувство уверенности в том, что всё произошло правильно, так стремительно потускнело?

– Присядь, – попросил меня Асатиани, когда я начала осознавать, что уже длительное время стою и смотрю вслед Соловкову и Эмме, которые отбыли вместе с бригадой скорой.

Подойдя к столу, я устроилась на том месте, которое и заняла, когда только этот ужин начался.

– Жалеешь о том, что мы сделали? – уточнил Давид, словно и впрямь мог читать мои мысли.

Я неуверенно покачала головой.

– Не жалею, – ответила ему. – Просто… мне её стало даже жаль.

Взяв из корзинки свежий хлеб, я начала бездумно крошить его на тарелку.

– Это и отличает тебя от Эммы, Карина, – ответил Асатиани, покачав головой. – Окажись ты на её месте, не дай бог, конечно, ты бы не получила ничего, кроме радости от того, что тебе плохо. Способность сопереживать дана не каждому. И Эмма её лишена.

Он неловко поднялся из-за стола и проговорил, переводя разговор в то русло, которое касалось меня, а не его жены:

– Идём, я покажу тебе твою комнату. Пока ты не разведёшься с Тимофеем, лучше быть под моим присмотром.

Мы направились на второй этаж, и я пока мало представляла себе, что будет происходить дальше. Эмма родит, но когда выпишется, Асатиани выселит её с ребёнком прочь? А если это будет его сын? Как он поступит тогда? Не растает ли его сердце, когда он взглянет на малыша?

Впрочем, думать об этом было бессмысленно. Да и все вопросы я предпочту решить завтра, потому что сегодня уже ощущала, как меня охватывает чувство, которое можно назвать «отходняк».

А под утро Эмма родила, о чём мне сообщил Давид за завтраком, к которому я спустилась, проведя полубессонную ночь в чужом доме.

Начиналась новая страница той истории, зачин которой был написан без моего участия. Но продолжение которой я планировала держать под полным своим контролем, пока не зная, что это попросту невозможно.

***

Она всего лишь хотела себе счастья. Неужели Эмма его не заслужила?

Счастье было для неё тесно сплетено с деньгами, но разве так не бывает у всех? Эквивалент счастливым эмоциям – это деньги. Если можно облечь в хрустящие купюры понимание, что ты добился желаемого, то самым очевидным был простой факт. Нужно обладать банкнотами. Хрустящими купюрами. И чем больше их будет, тем счастливее ты станешь.

Сейчас же, когда осталась одна с чувством ужасного опустошения, Эмма уже не была так уверена в том, что её мысли и поступки были верными.

Опустошение было не просто моральным. Оно находило полнейшее отражение в том, что ребёнок родился, но его с ней не было. Переносить такое физически – самое трудное, с чем она сталкивалась.

Вот твой живот, в котором живёт малыш. Толкается, откликается на голос. Даже носит какое-то имя, которое ему заготовлено.

И вот нет ничего.

Ни беременности, ни сына, которого забрали в реанимацию.

Эмма уже прошла несколько стадий. От желания сбежать до принятия. Причём произошло это за считанные мгновения. Она то представляла себе, как собирает вещи и уезжает, несмотря на то, что ей был предписан постельный режим. То садилась, уставившись в стену, и думала о том, что всё случилось так, как было предопределено.

Соловков приехал к ней снова ближе к вечеру. Прошлую ночь Эмма помнила плохо. Роды и последующие травмирующие события слишком выпотрошили её. И последнее, что она хотела бы делать – общаться с Тимофеем. Но сейчас, исходя из того, что она услышала от мужа, нужно было решать, как поступить дальше. Не стоит ли засунуть свои потребности куда поглубже и остаться с Соловковым, чтобы не потерять ту самую синицу в руках?

– Нам нужно поговорить обстоятельно и чётко!

С такими словами к ней зашёл, словно генерал на плацу, Тимофей. Он не спрашивал, как она себя чувствует. Не уточнял, желает ли она таких бесед, или нет. Он просто делал так, как нужно ему.

А чего она, собственно, хотела? Ведь изначально их уродливая история и была такой. Тимми придумал себе какую-то определённую модель взаимоотношений, а сама Эмма играла по его правилам.

Потому что привыкла подстраиваться. Привыкла настолько, что ей думалось, будто она сама этого желает.

– Давай поговорим, – просто пожала она плечами, устраиваясь на постели удобнее. – Только без криков и выяснения отношений, идёт? Я очень устала из-за родов.

Удивительно, но произнесённые спокойным ровным голосом слова возымели на Соловкова странное действие. Он посмотрел на неё, и в его глазах полыхнуло осознание.

Может, всё не так ужасно, и её всё же ждёт хоть какое-то понимание?