– Это всё уже не так важно. Мать Амира и Алекса мертва, но нам нужно придумать, что делать с вашим сыном, чтобы он не натворил бед.

Асатиани снова отпил воды и посмотрел на меня так, словно глядел сквозь.

– Будем придерживаться изначального плана. Только немного перекроим события, поставив их задом наперёд. Уже завтра поедем к юристам и оформим часть бизнеса и недвижимости на тебя, Карина. Ты ведь всё равно рано или поздно станешь матерью моего внука.

Я кивнула, соглашаясь на то, что, возможно, встанет мне боком.

– Так что там с вашей женой, Давид? Вроде бы ей ещё рано рожать, – окончательно увела я тему от Амира и его мести.

С нею мы разберёмся потом, ведь может статься, что сын Асатиани рассчитывает на то, что Давид начнёт всеми правдами и неправдами хвататься за бизнес, которого может лишиться, и пойдёт на любые условия Амира. Но это не так.

– Она в дородовом. Твой муж рядом с нею. Они уже почти не скрываются, Карина, – пожал он плечами. – И у нас с тобой задача немного усложняется – нужно успеть отдать тебе всё до того, как Эмма родит. Иначе ребёнка запишут на меня и я погрязну в судах, чтобы доказать, что он не мой.

Он немного поковырялся в том, что поставил перед Давидом официант, после чего отодвинул от себя блюдо. Мне тоже совершенно не хотелось есть. Я плохо представляла, что хоть кусочек могу проглотить, если даже заставлю себя положить его в рот.

– Завтра начинаем действовать, Карина, – уверенно сказал Асатиани, на что я не менее уверенно кивнула.

Утром, когда я собиралась на работу, домой вернулся Тим. Он просто зашёл в квартиру и, просто поздоровавшись со мной, устроился на кухне. На мой вопросительный взгляд сказал скупо и сухо:

– Садись, есть разговор.

Опасаясь, что он может поведать мне про Эмму, потому что я пока не знала, как стоит реагировать на признание, если оно вдруг состоится, я присела напротив.

Нас уже ничего не держало вместе, и сейчас Соловков даже притворяться не собирался, что у нас всё плохо настолько, что браку конец.

– Карина, я много думал над тем, что у нас с тобой произошло, – начал он издалека. – И мне категорически не нравится, куда свернула наша семейная жизнь.

Я слушала со всем вниманием и тщанием, на которые была способна. Пусть говорит, что у него на душе, ну или где там еще. Я с интересом окунусь в хитросплетение Тимофеевских мыслей.

– Мы стали далёкими людьми, Карина. И я считаю, что нам нужно что-то с этим делать. Поэтому предлагаю разъехаться и пожить врозь.

Соловков произнёс это уверенно и чётко. Было понятно, что муж готовился к разговору. Где он был всё то время, что отсутствовал дома? Рядом со своей драгоценной Эммой, беременность которой сохраняли, чтобы их с Тимми ребёнок не родился раньше времени?

– То украшение, которое ты нашла… оно действительно было не для тебя. Поэтому прошу его мне вернуть, а потом подумаем о том, как нам провести ближайшие месяц-полтора. Где буду жить я, где ты. И к каким выводам мы в итоге должны будем прийти.

Злость на мужа от того, что он говорил со мной спокойным тоном, словно с несмышлёным ребёнком, которому раздельно и тихо указывают, где он оплошал, запылала у меня в душе. И я, решив, что сейчас не стану играть никаких театральных постановок, ответила, почти не соврав:

– Я сдала украшение обратно в ювелирку, Тим. И раздала эти деньги людям, у которых брала в долг на ЭКО. Так что придётся покупать подарок любовнице ещё раз. Или кому ты там так расщедрился на презент?

Соловков сначала побелел до пепельного оттенка, а потом глаза его недобро сверкнули. Показалось, что еще секунда, и Тимофей протянет руку, чтобы сжать моё горло пальцами. Но он всё же сдержался и надтреснуто рассмеялся.

– Любовнице? Господи, Карина, какие глупости! Если у нас всё плохо в браке, это вовсе не значит, что я завёл другую!

Покачав головой, Тим прикрыл глаза и устало сжал переносицу пальцами. Понятное дело, признаний я и не ждала. Если ему нужно продержаться до момента, когда Асатиани отойдёт в мир иной, последнее, что станет делать Соловков – рассказывать про свою шлюху-Эмму.

– Хорошо, – ответила я. – Кому бы украшение ни предназначалось, я его уже сдала обратно. А насчёт переезда идея здравая. Раз уж мы далеки с тобой, то, наверное, нам вообще есть смысл развестись.

Это был незапланированный разговор, и слова, которые говорила, толком обдумать я не успела. Но и смысла в том, чтобы играть в семейную жизнь, уже не видела. А Давид меня поймёт – даже если всё случится не так, как он предполагал, – плевать. Главное, чтобы я забеременела его внуком в ближайшее время.

– Нет, Кариш… Я не хочу с тобой разводиться! – откликнулся Тимофей, мгновенно перестав злиться.

Даже усталость – и та сошла с его лица, когда он вскочил и воздел руки к небесам.

– Я очень хочу спасти наш брак. И поэтому предлагаю на время разбежаться. Соскучимся друг по другу, и у нас снова будет медовый месяц.

Он улыбнулся мне, на что я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Всё, похоже, просто. Соловков не станет торопиться, чтобы от меня уйти, потому что бросится подготавливать для этого почву. Зачем ему делиться с никчёмной женой, которая зарабатывает мало?

Нет… он наверняка придумает, как меня облапошить, а для этого нужно время.

– Хорошо, – кивнула в ответ. – Тогда, раз ты это предлагаешь, давай сделаем так. Ты съедешь из нашей квартиры, раз уж бываешь чаще в командировках, чем дома. А я останусь здесь. Возьмем паузу в пару недель, а потом сядем и поговорим.

Слова мои Соловкову не понравились. Хоть он и старался этого не показать, но я видела по его глазам, какова реакция на сказанное мною. Наверняка мысленно сокрушался, что его жена, с которой он не считался и считаться не собирался, вдруг стала диктовать условия.

– Окей, без проблем, – вскинул он руки. – Соберу вещи и уеду. Но помни – разводиться с тобой я не хочу.

Он удалился в комнату, видимо, чтобы упаковать свои рубашки и трусы. Я прислушалась к себе и поняла, что не испытываю ничего кроме облегчения от понимания, что Тимми пока пропадёт из поля моего зрения.

Что мне не придётся врать, улыбаться ему в лицо и делать вид, будто между нами всё хорошо. А когда в обозримом будущем всё решится, наши пути с Соловковым разойдутся. Но не так, как он на то рассчитывает, ведь я собираюсь обстоятельно попортить кровь любимому мужу.

– Всё, Тим, я на работу, – заглянула через несколько минут к нему. – Напиши мне, как отдохнёшь от семейной жизни и станешь планировать вернуться. Мало ли у меня к тому времени наладится отдельная от тебя личная жизнь, так что постарайся этому не помешать.

Сказав это и оставив мужа крепко раздумывать над тем, что он услышал, я вышла из квартиры и отправилась трудиться.

Сегодня, как я надеялась, случится то, что положит начало моей новой жизни. И я шла навстречу ей с чувством, что всё делаю правильно.

***

Карина сумела выбесить его за какие-то жалкие мгновения. Тимофей совсем не рассчитывал на то, что эта женщина без роду, без племени, которой он неразумно дал возможность пользоваться приобретёнными им благами, станет вести себя так.

Нужно было сделать всё, чтобы ей при разводе ничего не досталось, ведь те крохи, которые вносила в их совместный бюджет Карина, были смехотворны.

Но сейчас он об этом думать не желал, справедливо решив, что выторгованного для себя времени хватит на то, чтобы обдумать этот вопрос позже. Да и брат поможет, так что об этом потом. А сейчас у него имелись дела гораздо важнее, чем жена, которая вдруг показала зубки.

И дела эти были связаны с Эммой.

Она угодила в клинику с угрозой преждевременных родов. Несмотря на то, что технологии ушли далеко вперёд во всём, что касалось выхаживания младенцев, Тиму вовсе не желалось, чтобы его сын родился недоношенным. За последние дни он прочитал на эту тему много статей и сделал неутешительные выводы. Рожденные на таком сроке дети оставались в лучшем случае инвалидами.

В худшем – овощами, которые становились обузой для родителей. Поэтому нужно было поднять на уши всех, но заставить врачей сотворить чудо. Эмма должна была проносить ребёнка ещё хотя бы месяц.

Сама она переживала угрозу очень остро. Уже устроила ему бойкот, когда он приехал, чтобы быть с нею. Он говорил ей, что ему плевать на богатство старика Асатиани, и что они обязательно справятся вдвоём. А она отрезала, что даже не хочет слышать про то, чтобы отказаться от тех денег, которые способен оставить после себя в наследство Давид, а после молчала на все его доводы, что бы он ни говорил.

И вот сегодня он собирался приехать к ней и сказать, что их план стоит послать к чёрту. Он разведётся с Кариной, которая уже сидела у него в печёнках. Эмма пусть уйдёт от Давида, не дожидаясь смерти старика, который вообще мог прожить ещё хоть десять лет. И будут они жить одной семьёй, а совсем скоро у них родится малыш.

С этими мыслями он поднялся на второй этаж, где располагалась палата Эммы, но зайти в неё не успел, когда до Тима донёсся властный голос Давида Асатиани:

– Врачи точно выяснили, что группа крови ребёнка такая же, как у меня, и если понадобится донорство, то ты считаешь, будто я подойду? Это глупости, Эмма. Ты же знаешь, что у меня возраст. Так что пусть ищут варианты. Даже если я действительно являюсь отцом этого несчастного малыша, это не значит, что компоненты моей крови подойдут. Не глупи.

Инстинктивно Соловков бросился в сторону, приник к стене и застыл так. То, что он услышал, не укладывалось в голове.

«Даже если я действительно являюсь отцом»… И это говорил старик, который уже дышал на ладан?

Они с Эммой как-то не погружались в обсуждение того вопроса, каким образом Давид мог считать, будто она может вынашивать сына от него. Тимофей полностью полагался в этом на любимую. Если ей удалось убедить полоумного Асатиани в вероятном отцовстве, то так тому и быть.

Но неужели сейчас выяснялось, что Эмма со стариком… спали? Или Соловков что-то не так понял?

– Тогда сделай анализы, Давид! – послышался встревоженный женский голос. – Группа крови редкая, врачи спросили, сможет ли отец сдать анализ… Вдруг, всё сложится?

Фух… Тимофей даже выдохнул. Всего лишь совпадала группа крови. Всякое ведь бывает на свете! И сейчас, когда медицина так далеко шагнула, было очень странным просить помощи у полудохлого Давида, который вот-вот отдаст концы. Зачем это было нужно Эмме? Что она такое задумала?

– Ты уверена, что я – тот самый папа, о котором и говорили врачи? – с насмешкой, которая явственно сквозила в голосе, задал вопрос Асатиани.

Любимая откликнулась сразу.

– Уверена! Боже, Давид… Сейчас, когда я так отчаянно боюсь за нашего ребёнка, твоего наследника, ты не торопишься перевернуть кверху дном весь мир, чтобы его спасти?

Тим даже не мог точно сказать – играет сейчас Эмма, или нет. Но то, что она была слишком взволнована, обсуждению не подлежало.

– Я подумаю, – ответил Давид.

Соловков в последний момент успел сделать ещё пару шагов вглубь коридора, когда старик довольно прытко вышел из палаты и, опираясь на трость, удалился к лифтам. А Тимофей остался, чтобы немного выдохнуть и продумать, стоит ли поднимать тему того, о чём он услышал, или нет. Не получится ли так, что Эмма окончательно встревожится и это закончится чем-нибудь фатальным?

Всё же приняв решение, он натянул на лицо улыбку и вошёл в палату к любимой. Она сначала посмотрела на него с надеждой, будто рассчитывала, что это кто-то другой, кто принёс ей добрые вести, а после отвернулась и поджала губы.

– Тим… Я же сказала, что ты слишком часто у меня бываешь. Это добром не кончится, – сказала Эмма холодным тоном.

Звук её голоса и прозвучавшие в нём ледяные нотки покоробили. И одновременно подстегнули. Им нужно расставить все точки здесь и сейчас, иначе это действительно завершится плохо…

– Эмма, я приехал к тебе сказать, что ты можешь во всём на меня положиться. Тебе совершенно необязательно цепляться за богатство своего мужа… Я тоже зарабатываю прилично.

Он сказал это и почувствовал себя жалким от того, каким презрительным взглядом посмотрела на него любимая. Когда она успела настолько перемениться? Ведь то, как она себя вела, отличалось от их привычных отношений на сто восемьдесят градусов.

– Тимми, ты хоть сам себя слышишь? – закатила она глаза. – Ты же в курсе, чем именно владеет мой муж. И сейчас он ведёт себя так, будто мне от этого всего не обломится ни черта! Он обязан не только признать своего сына, но и передать ему всё то, что у него в собственности! – процедила она.

Соловков выслушал это и решился.

– Я слышал ваш разговор с Давидом. Ты сказала ему, что носишь сына от него.

На лице Эммы не дрогнул ни один мускул. Она вопросительно вскинула брови и сложила руки на груди, будто бы говоря: «И что дальше?»

– Ты с ним спала? – задал он тот вопрос, который самому Тиму показался совершенно, просто непередаваемо, идиотским.

– Конечно, я с ним спала! – снова закатила любимая глаза. – Или ты думал, будто Асатиани поверит в то, что между нами пролетел святой дух и я забеременела?

Из Тимофея словно разом выкачали все силы. Подойдя к широкому креслу, он упал в него и сделал пару рваных вдохов и выдохов.

– Тимми, тебе пока лучше держаться от меня подальше, – сказала Эмма отстранённым тоном. – Не приезжай, пока я не решу все вопросы. Я не планирую разводиться с Давидом. Я собираюсь записать на него ребёнка.

– Он может быть от него? – глухо уточнил Соловков, когда правда дошла до него со всей пугающей ясностью.

Эмма спала и с ним, и с мужем. С этим мерзким стариком, который всё ещё мог залезть на женщину. На его женщину!

– Да. Этот ребёнок может быть от него. И знаешь… сейчас мне кажется, что если я рожу сына от Давида, это будет самым лучшим исходом. Потому что Давид хитрый… он может что-то заподозрить. Он может сделать тест ДНК и со мной развестись таким образом, что я останусь ни с чем.