За первую неделю на крыше я прочитал две книги. Первая – «451 градус по Фаренгейту». Я ее уже читал в детстве, но почти ничего не помнил. Было забавно читать антиутопию в условиях, в которых я теперь оказался.

Вторая книга – «Раны Армении» Абовяна. Мне не очень понравился стиль письма, если честно. Вся книга – один сплошной тост. За русских. Роман повествует о событиях девятнадцатого века. Русско-персидская война. Жестокие набеги персов на армянские деревни (Восточная Армения была частью Персидской Империи). Сожженные деревни. Похищенные девушки. Безволие армянского мужчины на фоне этих событий. Восхваляется «христианский брат» – Россия – освободитель.

Читал и думал – как же здорово, что есть армия, что есть мы. Что есть государство. Какое-никакое государство. Какая-никакая армия. Как здорово, что наши женщины и дети могут засыпать в какой-никакой безопасности. Нашим прапрапрапрабабушкам и дедушкам о таком оставалось только мечтать.

Это свершилось! Ценится? Вряд ли.

Я бы на самом деле больше книг прочитал – тут особо больше нечего делать, – но во-первых, с наступлением темноты читать сложно, потому что у стола холодно. А лежа на матрасе, я не могу зажечь свечу – снаружи будет видно свет через многочисленные щели в крыше. Даже пришитые к стенам одеяла не помогают – все равно просвечивает.

К счастью, Манч отнесся серьезно к моей просьбе – и вот, сидя передо мной, уже просовывает нитку к основанию банки с животным жиром. Глядя на него, а еще на Ато с Давидом, я понимаю, что совершенно не приспособлен к жизни в экстремальных условиях. Практически бесполезен. Никаких практических навыков. Никакой смекалки.

Разве что готовить умею.

В принципе, это тоже неплохое умение, разве нет?

Эх, не знаю…

– Примерно так. Должно сработать. – Манч передает мне банку. – Есть зажигалка?

– Да.

Зажигаю. Горит.

– Я думаю, такой штукой можно еще согреваться. Если держать ее под одеялом, – сказал мой драгоценнейший товарищ.

– Спасибо, дружище. Я так и планировал читать. Круто.

– Не за что, – сказал он и пошел перевязывать Давида.

Я очень рад лампе. Выглядит именно так, как я и представлял. Даже пахнет не так уж и плохо. Не терпелось опробовать ее ночью. Осталось понять, какую книгу читать следующей. Выбора не так много, на самом деле.

Манч читает «Сорок дней Муса Дага», я тоже положил на нее глаз, но что-то не хочется перечитывать еще одну книгу. Я ее года три назад читал. Наверное, любимое на армянскую тематику. Исторический роман австрийца Франца Верфеля о том, как почти два месяца жители армянских сел, расположенных у подножия горы Муса-Даг оборонялись против регулярной турецкой армии, многократно превышающей их в силе.

Подошел к библиотеке, начал осматривать, что есть.

– Попробуй почитать Сенеку, я думаю, тебе понравится, – сказал Рустам, сидевший неподалеку.

Он вчера вернулся счастливый с разведки. Открыли дом Философа. Притащил оттуда четыре книги: Платон, Аристотель, Цицерон и Сенека. Сам Рустам начал читать «Диалоги».

Мне не терпелось сходить в тот дом. Должно быть, там и нормальная литература есть. А пока я спрашиваю Рустама, о чем пишет этот Сенека.

Я вообще никогда не читал философию – она меня пугает. Представляется чем-то очень нагроможденным и некрасивым.

– Ну, он стоик, – ответил Рустам.

– Столик? – удивившись, переспросил я.

– Сто-Ик – улыбаясь, ответил он, выделяя слоги. – Это направление в философии, одна из школ.

– А. Ясно.

Взял в руки эту книгу, открыл содержание.

• «О блаженной жизни»;

• «О скоротечности жизни»;

• «О стойкости мудреца»;

• «О провидении»;

• «О гневе».

– Ладно, попробую, – сказал я Рустаму, – спасибо.

Пошел в сторону спальни, бросил книгу на свой матрас. Рядом лежал Арсен. Он почти весь день там лежит.

– Ты не устал лежать? – спросил его.

– Нет.

– Пошли покурим.

Курилка находилась в другом конце чердака, рядом с люком и складом. Примерно шагов семь от матрасов. Этот путь я проходил полусогнувшись, а Арсен – в полный рост.

Курилка представляла из себя четыре деревянных ящика. Три из них перевернуты вверх дном – на них мы сидели. Один – не перевернут, в него мы красиво уложили все найденные нами в деревне пачки сигарет. Большинство из них армянские, но были еще и азербайджанские, и даже! иранские.

Уселись. Закурили.

Смотрю, как Манч обрабатывает рану Давида у стола.

– Коль, – голос Арсена справа от меня.

Оборачиваюсь на него.

– Ты не жалеешь, что приехал? – задал он неожиданный вопрос.

В последний раз я слышал этот вопрос в ущелье, когда только попали в окружение. От Манча. Тогда я уверенно ответил «нет».

– Если честно, уже очень давно не думал об этом, – ответил я.

Сделал глубокий затяг, выигрывая себе время, чтобы подумать.

– Да нет. А чего мне жалеть? – ответил я наконец.

– Ну, мог бы сейчас в Москве быть, – сказал он и добавил через мгновение: – Рядом с родными.

– Ага. Сгорать там от чувства вины и стыда. Нет, спасибо! – сказал я резко. – Я знаю, ты не поверишь мне, но сейчас у меня очень спокойная совесть, и это для меня важнее всего. Я рад разделить эту участь с вами. И я думаю, что это справедливо. Я ничем не лучше вас. И мои родители ничем не лучше ваших родителей.

Повисла тишина.

– Давай, может, еще по одной? – спросил я.

– Только хотел спросить у тебя то же самое, – улыбнулся он и протянул мне раскрытую пачку. Зажег мне, потом себе.

– А как родные приняли твое желание служить?

– Они не знали об этом. Ну, я пару раз говорил с ними еще в университетские годы, но они не воспринимали всерьез. Ну а потом, когда переехал в Армению, не говорил, что подаю на гражданство. Я написал им обо всем за неделю до отправления на службу. Где-то два часа ходил по комнате, не мог отправить сообщение. Наверное, самые тяжелые два часа в моей жизни.

– Ты сообщение отправил?

– Да. По телефону у меня не хватило бы духа такое сказать.

– Понятно. И как они отреагировали? – продолжал Арсен.

– Отец позвонил спустя два дня. Обматерил. Сказал, что я ему больше не сын.

– Жестко, – сочувственно прокомментировал Арс.

– Я думаю, он был очень пьян и очень расстроен. Я, по сути, добровольно пошел в то место, от которого они меня так хотели отгородить. Они же после первой войны переехали в Москву, в девяносто четвертом. Им, наверное, такое даже в самом страшном сне не могло присниться. Больше тридцати лет пахали, чтобы у меня было все, и вот такой финал.

Чем больше я говорил о семье, тем тоскливее становилось на душе. Я, если честно, старался думать о них меньше. Это было очень болезненно.

– А мама?

– Что мама?

– Мама как отреагировала? – уточнил он.

– Ты как будто хлестаешь меня по спине этими вопросами, брат, – сказал я с улыбкой, полной боли.

– Извини.

– Ничего. Мама плакала. Очень много плакала. У меня еще и сестра беременная. Если я что и прошу у Бога сейчас, так это чтобы она родила без проблем.

Почувствовал мокрость в глубине глаз. Поднял голову вверх. Сделал глубокий затяг.

– Я вот сейчас говорю это все и как будто бы сам себя немного ненавижу. Но я не мог иначе, понимаешь?

Арсен хотел что-то ответить, но я продолжал разгоряченно:

– Я лет с пятнадцати мечтал служить, брат. Я так сильно этого хотел, не представляешь. Для меня это было мечтой наравне с писательством. И вот я приехал, и все смотрят на меня как на кретина. Начиная с водителя, который отвозил меня в ОВИР подавать документы на гражданство, и заканчивая рабочими в комиссариате. Друзья. Знакомые. Потом семья. Потом ребята в армии. Для всех я болван. Идиот. А как нужно, брат? А кто должен служить? А кто должен защищать? Кто должен умирать? Те, у кого не особо шустрые родители? Где в этом во всем справедливость? Пошли все к черту.

Наступила тишина. Подошел Рустам.

– Можно с вами присесть? – неуверенно спросил он. – Не помешаю?

– Садись.

Тишина стала неловкой.

– Вы о чем-то говорили?

– Да, – сказал я резко. – Говорили о том, как все заебали меня осуждать.

– За что? – спросил Рус непонимающе.

– За мое желание служить Родине.

– Я не осуждаю тебя, Коль, – тихо сказал Арсен.

– Я тоже не осуждаю, – добавил Рус. – Мне кажется, это круто. У меня у самого дядя в Париже живет, я мог туда уехать, но не захотел.

– Красавчик, брат, – улыбнулся я ему, кинул окурок в коробку и пошел в сторону матрасов.

Темнело. Хотелось прилечь и успокоиться. Разговор перенес меня мысленно к семье. Я увидел их плачущими в этот самый момент. У меня сжалось сердце.

Интересно, какие слова они про меня говорят. Какие обвинения произносят сквозь слезы. Эгоист. Максималист. Я слышал эти слова в свой адрес на протяжении всей жизни. И все же я не мог иначе. И я ни о чем не жалею.

Лег. Зажег лампу. Хотел уже нырнуть под одеяло, когда услышал голос рядом:

– Я не осуждаю тебя, Коль, честно, – это был Арсен.

– Все в порядке, брат, не переживай, – ответил я.

– Я понимаю, что это совсем непохожая ситуация, но за пару недель до армии у моей сестры был день рождения, и я ее не поздравил. Мы уже несколько месяцев как не общались к тому времени. Я так и не поговорил с ней.

Я выждал несколько секунд и сказал.

– Ну ты и сволочь.

– Знаю.

Я улыбнулся.

– Шучу, брат. Никто не идеальный. Все где-то да проебались. Это нормально. Не вини себя. И я себя винить не буду. Мы всего лишь люди, – мне хотелось его обнять, но я просто дотронулся до его предплечья. – Ладно, я читать, поговорим еще.

Сидел под одеялом минут десять. Лампа действительно согрела воздух внутри, и сделала это достаточно быстро. Гениальнейшее изобретение.

Начал читать. К моему удивлению, очень интересно. Даже захватывающе. Никогда бы не подумал, что могу взахлеб читать философию.

Увлекся. Даже не заметил, как дошел до пятьдесят пятой страницы. Даже не заметил, как перечитал ее второй раз. У меня мурашки пошли по телу.

Невероятно! Магия! Произошло именно то, за что я когда-то очень давно полюбил книги. Перелистываю страницу обратно. Медленно, шепотом перечитываю ее в третий раз.

Дай себе такие обеты:

«Я изменюсь в лице, увидав смерть, не больше, чем услыхав о ней. Я заставлю свое шаткое тело подчиняться духу, скольких бы трудов и страданий это ни стоило. Я стану презирать богатство, которое у меня есть, и не пожелаю того, которого у меня нет; не огорчусь, если оно будет лежать в другом доме, не обрадуюсь, если заблещет вокруг меня. Я не стану переживать из-за капризов фортуны, приходит ли она ко мне или уходит. Я стану смотреть на все земли как на мои собственные и на мои как на принадлежащие всем. Я стану жить так, будто знаю, что рожден для других, и возблагодарю природу вещей за это: ибо каким способом она могла бы лучше позаботиться о моих интересах? Одного меня она даровала всем, а всех – мне одному.

Имение свое я не стану ни стеречь с чрезмерной скаредностью, ни мотать направо и налево. Я стану считать, что полнее всего обладаю тем, что с умом подарил другому. Я не стану отмеривать свои благодеяния ни поштучно, ни на вес, меряя их лишь степенью моего уважения к получателю; вспомоществование достойному я никогда не сочту чрезмерным. Я не стану делать ничего ради мнения окружающих, но лишь ради собственной совести; о чем знаю я один, я стану делать так, будто на меня смотрит толпа народа.

Есть и пить я буду для того, чтобы удовлетворить естественные желания, а не для того, чтобы то набивать, то освобождать брюхо. Приятный друзьям, кроткий и обходительный с врагами, я всегда буду идти навстречу людям, не заставляя себя упрашивать, и всегда исполню честную просьбу. Я буду знать, что моя отчизна – мир, мои покровители – боги, стоящие надо мной и вокруг меня, оценивающие дела мои и речи. В любой миг, когда природа потребует вернуть ей мое дыхание (spiritum) или мой собственный разум отпустит его к ней, я уйду, подтвердив под присягой, что всю жизнь любил чистую совесть и достойные занятия, что никогда ни в чем не ущемил ничьей свободы, и менее всего своей собственной».

Тот, кто пообещает себе сделать это, кто действительно пожелает и попытается так поступать – тот на верном пути к богам; даже если ему не удастся пройти этот путь до конца, то все ж он погиб, на великий отважившись подвиг…

Я улыбнулся. Почти что даже рассмеялся.

А потом полились слезы.