Ребенком я обожал играть с огнем. Буквально. Брал спичку, поджигал ее. Наклонял. Наблюдал за тем, как огонь, неспешно поедая препятствие, приближался к большому и указательному пальцам правой руки. В то же самое время облизывал подушечку указательного пальца левой руки. Потом надо было растереть слюну между указательным и большим, и наконец я готов. Хватаю левой рукой сгоревшую сторону спички.

Нужно еще правильно балансировать, чтобы спичка не потухла. Цель – полностью черный изогнутый кусок дерева.

Здесь меня это тоже очень развлекает. У меня всегда в кармане коробка спичек. Обернутая в две пары носков, сберегающих от сырости.

Тут совсем другие ощущения от этой игры.

В первую очередь меня очень сильно, как никогда прежде, радует звук. В полнейшей тишине. Шрхк. Я зажигаю спичку.

Мгновенно за этим следует запах. Глубоко вдыхаю.

Тепло. Я наклоняю спичку, закрыв ее с двух сторон ладонями.

Здесь я не облизываю палец. Мне нравится легкое жжение от ожога.

В конце у меня между пальцами – идеально сгоревшая спичка, ее я растираю между ладошками в пепел.

Замечательная одна минута. Осталось около шестисот до полуночи.

Думаю, чем еще себя занять.

Ухожу в мысли. Или за мыслями.

А мысли уводят меня в июль.

Первые дни армейской жизни. В казарме расставлено множество стульев. Во втором ряду сижу я. Перед нами – ротный. Худощавый мужчина лет тридцати пяти. Добрые глаза. Говорит приветственную речь. Она достаточно неловкая, на мой взгляд.

Инструктаж. Правила.

– На доске номер горячей линии – на случай, если у кого-то будут какие-то проблемы… – Пауза, смотрит на нас с широкой улыбкой на лице. – Звонить я вам туда не советую. Если не хотите еще бо́льших проблем.

Ротный рассмеялся. Рассмеялась и толпа срочников.

Достаю коробку и зажигаю еще одну спичку. Непросто вспоминать об армии. Еще сложнее было проходить через нее. Видеть правду.

Живя вдали от Родины, неизбежно идеализируешь ее. По крайней мере у меня это было именно так. Я наивно верил всему, что слышал об Армении и армянах.

Например, тому, что все мы – одна семья. Объединенные общей болью. Общими вызовами, стоящими перед нами. Да, я идиот. Я идиот, потому что искренне верил, что ребята-срочники, которые в любой момент могут оказаться в одном окопе, должны любить друг друга. Уважать друг друга. Видеть друг в друге брата.

Сержанты ясно дали мне понять, что я глубоко заблуждаюсь. Сержанты – командиры отрядов. Их выбирают из числа срочников. Как правило, ставят самых агрессивных, озлобленных. Доминантных. Громких. Желающих самоутвердиться за счет более слабых сослуживцев, над кем, будучи командирами, получают реальную законную власть.

Сержант – полицейский военной части. Его задача – порядок. Любыми способами. И все бы ничего, но большинство сержантов (говорю про свою роту) бежали во время войны.

А за что им умирать?

За что сражаться и умирать человеку, который никого, кроме себя, не любит?

Армянское мужское общество – это иерархия. Иерархия власти и влияния. И чуть ли не каждый стремится занять в этой иерархии лучшее, наиболее солнечное место. Кто-то доминирует над тобой, над кем-то доминируешь ты сам. Вершина этой иерархии – воровской мир и его понятия. Вас это удивляет? Меня – очень сильно. До армии я слышал об этом, но не представлял масштабы.

Я думаю, что ребенку, а особенно мальчику, нужен ориентир, образ супергероя, на которого он будет равняться. Как так получилось, что в Армении этим супергероем стал вор? Грустно.

Грустно, потому что воровской мир – это тюрьма. Тюремная психология, ментальность, которую армянская молодежь дружно приносит в армию под громкие аплодисменты офицерского состава.

А самое страшное – тюрьма в их собственных головах. Решетка. За пределы которой они уже, скорее всего, никогда не выберутся.

Командиром нашего взвода был один из немногих офицеров, кто вызывал симпатию. Молодой, приятный на вид и по общению. Учился в Греции.

Вечер. Плац. Очередная речь.

Как же они любят говорить! Особенно о себе! Больше всего запомнились следующие слова:

– Вы думаете, мне это все нужно? Я не из патриотизма какого-то здесь. Плевать я хотел на этот Джабраил. Я просто кормлю свою семью.

То, что он здесь не из патриотизма «какого-то», я понял раньше, на присяге. Родителей не было из-за коронавирусных ограничений. Развалившись на стуле, командир взвода подзывал к себе солдат. Солдат начинает произносить присягу. Перейти ко второму предложению ему не дадут.

– Все, иди, – машет ему рукой офицер.

Делать нам, что ли нечего, – слушать это все?

В чем заключалась работа замполита, я так и не понял. Ребята сказали, что он своего рода психолог батальона. Общался я с ним лишь однажды, как и все – в начале службы. Он задавал вопросы. На один из вопросов – люблю ли я быть наедине с собой, в одиночестве – я честно отвечаю «да».

Спустя несколько дней Манч, помогавший офицерам в штабе, подходит ко мне с широкой улыбкой на лице.

– Ты в курсе, что тебя записали в список психов?

Я не понял, шутит он или нет.

– Нет. Что это?

– Короче говоря, есть список солдат, за которыми нужен особый надзор. Те, кто на учете в полиции, например. Кража, драки, поножовщина. Ты там записан с пометкой «любит быть один».

Мы рассмеялись. Я не мог поверить своим ушам.

– Блять, Коля. Ну кто честно отвечает на эти вопросы?

– А что такого в том, что я люблю быть один?

Манч пожал плечами.

– Может, они подумали, что ты потенциальный суицидник.

Я не расстроился. В одном списке со всевозможными бандитскими элементами я наконец мог почувствовать себя плохим парнем!

Зама по тылу капитана Хахраманяна вспоминать хочется меньше всего. Одно из самых омерзительных существ в части. Увлеченный своей ничем не утруждающей повседневностью, он появлялся в нашей жизни лишь для того, чтобы потешить свое огромное эго.

Вот он построил нас во время нашего отдыха, потому что ему так захотелось. Вот подозвал к себе Мишу, одного из моих хороших приятелей. Мы не были друзьями, но я его считал одним из немногих действительно приятных людей вокруг. Подозвал он Мишу, потому что у того немного дернулась кисть во время команды «смирно».

Вот они стоят друг напротив друга – двое арцахских мужчин. Миша и капитан Хахраманян. Вот второй дает Мише хлесткую пощечину. На виду у всей роты. Потому что у Миши дернулась кисть. Или, может, просто потому, что ему так захотелось.

Пройдет время, и Миша, несмотря на постоянные звонки родных, которые жили буквально в часе-двух езды от него, несмотря на все уговоры, откажется покидать поле боя и погибнет героем.

А зам по тылу? Зам по тылу, должно быть, и сейчас сидит в какой-нибудь беседке и пьет кофе.

Я не знал, что «служить» в воровском мире, по воровским понятиям – унизительно. Я вообще ничего из их устава не знал. О терминах тоже услышал впервые в армии.

Два важных термина: «яхши» и «чарх». Оба, насколько я понимаю, происходят из тюркских языков (забавно).

«Чарх» – это знакомство, связи, блат. «Яхши» – смотрящие. Такие же солдаты-срочники, как и все, они зачастую сыновья или родственники влиятельных людей, то есть имеют весомый «чарх». Яхши прочно закрепились в нашей замечательной тюремной иерархии. По статусу они находятся выше сержантов (полицейских), а даже порой и некоторых офицеров (начальства тюрьмы).

Они зачастую имеют свою собственную комнату, а еще – свободу.

Свободу делать все, что им захочется. Например, мыться каждый день (солдат моется раз в неделю).

Все это затем, чтобы они решали «вопросы».

Таким «вопросом» как-то раз была моя драка с парнем, который «яхшем» должен был стать в скором будущем. Для всех это было очевидным, потому как он крутился с «правильными» людьми и ни хуя не делал.

У нас как-то раз были учения (удивительно): репетировали порядок действий в случае начала войны. Необходимо было залезть всем отрядом в окоп и дожидаться прибытия КамАЗа для последующего перенаправления на границу. Что-то такое. В этом окопе было дико неудобно сидеть на корточках. Очень тесно, ломало кости. Мы то и дело вставали, чтобы размяться, сержант снова и снова приказывал садиться обратно. Яхш, понятное дело, стоял себе спокойно вместе с сержантом, чем уже меня сильно раздражал, но терпение лопнуло, когда он сказал:

– Садитесь, садитесь, чего встали.

– Ты сам чего не сядешь? – бросил я ему.

Он взглянул на меня с удивлением, всем видом показывая свое превосходство.

– Вернемся в часть – объясню.

Это все закончилось дракой, или, скорее, такой небольшой потасовкой, потому что нас быстро разняли.

Я испытывал сильные чувства в тот момент, самые разные. Гнев, замешательство, страх. Не знал, что мне делать. Я заперт на два года с людьми, которых искренне ненавижу. А теперь, должно быть, и «они» ненавидят меня. Я думал пойти к одному из офицеров, но один из очевидцев сцены подбежал ко мне и объяснил, что офицеры ни в коем случае не должны об этом узнать, иначе ситуация значительно ухудшится. Сказал, что есть другое решение, и оно меня устроит.

После обеда меня привели в офицерскую. Там уже ждали пятеро, включая того, с кем я подрался. Угрозы. Призывы вести себя тише. Я не знал, как реагировать.

– Я приехал сюда добровольцем, чтобы мы плечом к плечу встали против врага, – объяснял им.

Вспоминаю это сейчас, и меня переполняет гнев. Моя наивность. Их ядовитые улыбки, когда они переглядывались между собой.

– Ко мне проявили неуважение, и я ответил на это. Как бы вы поступили на моем месте? – продолжал я.

Ответ был очень прост.

– Мы не на твоем месте. А ты не на нашем.

Ишхан Ваанян, командир по штабу.

Манч очень шустрый и смекалистый. Во время войны это спасло нам жизнь. А до этого во время службы это спасло его от ежедневных многочасовых занятий по строевому шагу. Он смекнул, что их можно избежать, помогая командиру штаба по делам.

И ура! Теперь у нас есть маленький инсайт в ежедневную рабочую жизнь второго человека батальона армянской армии.

Он принимает звонки от «чархов».

Кто служит в спецвойсках? Артиллерия, связь, пушки и т. д. Логичный ответ – те, кто туда лучше всего подходят.

Нет, в спецвойсках служат те, у кого есть «чархи».

Манч устал перераспределять человека, с которым я подрался, из подразделения в подразделение. Тот выбирал, где ему нравится.

Важно еще отметить, что тот, безусловно, «лав тха» (լավ տղա – хороший парень). «Лав тха» в Армении – то же, что и «ровный пацан» в России. Живущий по понятиям. Пятьсот раз на дню слышал, как окружающие меня люди говорили: «Он (кто угодно) лав тха». Про себя так нельзя говорить ни в коем случае, зато можно говорить: «Ты что, сомневаешься, что я лав тха?!»

Мой отряд, который я собственно и пытался защитить от несправедливости, занял сторону этого самого «лав тха».

Я отнесся с пониманием. Всем хочется места под солнцем.

Ну а Ишхан Ваанян – это тот самый командир, который свалит на машине скорой помощи, когда его батальон попадет в окружение.

Так кто же во всей этой иерархии обычный солдат-срочник?

За три месяца службы фразу «я горд и счастлив быть здесь» я слышал только от двух людей: себя и Бидзы́. Бидза́ (բիձա – старик) был деревенским парнишкой, довольно чудным, и у него было то ли семь, то ли восемь братьев.

По правилам нашей армии, если твой родной брат служит в N-ой части, ты можешь туда попасть без жеребьевки. Бидза так и сделал. Хотя мог попытать удачу и попасть в менее опасное место. Уверен: многие так бы и сделали.

– Вы что, все ввосьмером будете здесь служить?

– Плохо, что ли? – улыбнулся он искренней деревенской улыбкой, обнажив огромные кривые зубы. Он и вправду был похож на старика.

Ну какой все-таки абсурд! Каждый божий день тысячи людей по всей стране поднимают тост во здравие и счастье армянских солдат, а оказывается, что пьют на самом деле за самых что ни на есть заключенных.

Кто-то хочет быть заключенным? Поднимите руки! Черта с два.

Так и вышло, что только я и Бидза, вероятно, одни из немногих, отдаленных от армянской действительности человека, были горды и счастливы служить Родине.

Так почему же они заключенные? Освободите их! Скорей!

А как освободить людей от того, во что они сами верят?

Капитан Вардересян, командир по боевой части, построил нас вечером одного дня. Нет, не простого дня, а дня, предшествующего дню, предшествующему войне. Итого – два дня до начала боевых действий.

Запах пороха уже почти что доносился до воинской части – все мы знали, что война неизбежна и начаться должна совсем скоро. В воинской части информация разносится очень быстро. Постовики уже больше двух недель замечают повышенную активность на границе.

– Пока не расскажете мне наизусть статью устава, не пойдете спать. Каждый. Тупоголовые кретины. Война начинается, а вы ничего не знаете.

Мы действительно ничего не знали – в этом он не ошибался. Вот уже через несколько дней будет три месяца, как началась моя служба, и стрелял я один-единственный раз.

– Мы что, устав будем азерам рассказывать? – спросил я шепотом впереди стоящего Манча.

– Молчи, – прошептал он мне в ответ сквозь зубы.

– Положение лежа – принять! – проорал капитан Вардересян, услышав чей-то голос.

Был ли это мой или чей-то еще удивленный голос, я не знаю.

Весь батальон – а это около четырехсот человек – разом синхронно упали на землю. Гул неодобрения разрезал тишину джабраильского вечера.

– Если хотите, можете так учить, – сказал он тихо, едва слышно.

Он любил говорить почти что шепотом, упиваясь идеальной тишиной, которую создал.

Высокий, огромное пузо. Садистские наклонности. Его любимая игра – построить солдат и дать команду «Отбой!».

– Десять… девять… восемь… семь…

Пока мы бежим к своим койкам, капитан Вардересян стоит у дверей с деревянной палкой в руке.

Мы опять не успели.

– Отставить!

Бежим обратно. Снова и снова – так будет продолжаться до тех пор, пока он не устанет.

Его хохот раздавался на всю часть. И уж точно доходил до здания военной полиции в ста метрах от нашего батальона.

– Мне плевать, – говорил он, наслаждаясь своей вседозволенностью. – Надо будет – хоть во дворе военной полиции в кровь изобью.

Как-то раз он швырнул камень в одного из сержантов, разбил ему глаз. Сержанта спрятали от чужих взоров, и говорить об этом было запрещено.

Но это все ладно. Это все не так и интересно. Интересно то, что его любили.

– Он лав тха, – говорили в унисон солдаты.

А когда он хохотал, ломая очередную палку о тело очередного солдата, солдаты хохотали в ответ. Я хохотал тоже. Разве не смешно?

Так а почему же он «лав тха»?

Потому что жил он по понятиям и близко дружил с «яхшами». Такой вот симбиоз: одна сторона опирается на власть и безнаказанность другой стороны, и наоборот. Идеально.

Я не держу обиды на капитана Вардересяна. Есть невероятная злость. Злость за то, что стрелял я лишь однажды за три месяца службы, а бегал до койки огромное множество раз.

Ах, да. Четыреста молодых ребят, мы стоим напротив него, зазубривая статью. Большинство проживают свои последние дни, но не капитан Вардересян, командир по боевой части.

Капитан Вардересян сидит довольный напротив нас, и слова его, сколь ужасные, столь и смешные, сказанные как будто специально, чтобы забить последний гвоздь в гроб своей омертвевшей души:

– Вы все сдохнете. А я останусь.

С нашим сержантом Хчо мои отношения не задались с самого начала. Маленького роста, гаварец, он был чересчур надменен и агрессивен. Даже для сержанта. Своего рода верховный сержант, милипет. Строя боевой состав, он мог разглагольствовать часами о том, какой он лав тха. Нет, совсем не шучу.

– Будете меня уважать – и я вас буду уважать. В Гаваре кого ни спросишь – все знают, что Хчо – лав тха. Перед армией отдал все пожитки матери – сказал: возьми, мать-джан, делай, что хочешь.

Он ходил влево-вправо, рассказывая роте о своей удивительной жизни. С голым торсом – видимо, для особой убедительности.

За день до начала войны Хчо повел два отряда, включая мой, убирать участок перед офицерскими домами.

Джабраил – пустыня. Едва сыщешь дерево.

В той пустыне была воинская часть – два офицерских дома в полукилометре от нее и два магазина близ офицерских домов.

Я любил выходить за пределы части – веяло свободой. Еще сильнее я любил возможность купить что-то в магазине. Так что, несмотря на подступающую войну, здесь и сейчас, шагая около офицерских домов, я был счастлив. Настолько, насколько это было возможно.

К сожалению, то счастье не длилось долго.

Вот в метрах двухстах от нас из подъезда офицерского дома вышла девочка. Лет двенадцати. Желтое платье с ромашками. Удивительно красивое лицо, огромные глаза. Красный ободок.

И голос Хчо:

– Будет хорошей пиздой!

У меня сжалось все внутри. Тошнота подкатила к горлу, я потерял дар речи, не знал, что сказать.

– Это же ребенок, Хчо, – сказал Бидза.

– Офицерская девка, – отмахнулся он.

Почему я ничего не сказал? Может быть, потому, что я трус. А может, потому, что говорить было нечего и некому.

Вот мы опять построены напротив здания нашего батальона. Сзади, на холме – маленькая церквушка. Справа – здание военной полиции, рядом с ней – детский сад. Туда каждый день водят детей жены офицеров.

Церковный колокол! Он звучал каждые полчаса-час. И каждые полчаса-час рота оборачивалась в сторону звона, чтобы по-христиански перекреститься.

Чего-чего, а христианства в армии навалом. Молитва перед едой, молитва перед сном, групповые походы в церковь.

Вот и сейчас мы все оборачиваемся, чтобы восславить Господа нашего Иисуса Христа.

– Ты чего не крестишься? Не христианин, что ли? – спросил меня с презрительным видом товарищ из Гюмри.

Я подумал пару секунд, что ответить.

– Скорее нет, чем да.

Поворачиваемся обратно. Видим, как в ворота воинской части заходят две женщины лет сорока. За руку с ними идут четверо детей – два мальчика и две девочки.

Солнечным сентябрьским днем рота армянских солдат, а точнее абсолютное ее большинство, вполне себе открыто, не стесняясь облизывается на двух армянских женщин одного возраста с их собственными матерями. И чаще всего в этой облизывающейся толпе перешептывающихся солдат звучит то самое мерзкое слово.

Огонь внутри меня усилился до максимума. Ненавижу! Ненавижу проклятых соседей. Еще гораздо больше ненавижу себя. Нас.

Ненавижу понимать, что все закономерно. Заслуживаем все, что имеем.

Платим сполна за свое невежество. За свое безбожие. За отсутствие любви друг к другу.

Как бы это ни было больно признавать, но я верил в Армению, которой нет. Ее не существует в реальности. Существует во мне и горстке мечтателей.

Могу ли я что-то сделать? Могу ли я что-то изменить?

Выбраться бы отсюда для начала.

Уставший, закрываю глаза и тут же засыпаю.