– Вам нужен постельный режим, – сказал доктор, записывая что-то в своих листах. – Нешуточное дело это сотрясение.

Элиот попытался приподняться.

– Нет-нет, даже не думайте, пару дней нужно полежать.

– Но у меня нет пары дней…

– А куда вам торопиться?

Элиот посмотрел в окно. Он ничего в нём не видел, только свет, яркий и слепящий. Такой бывает перед закатом, это наглое солнце ослепляет всех перед уходом, чтобы следующим утром вернуться опять.

Ему надо было в тот дом. Надо было завершить начатое, он так долго к этому шёл, так долго собирал всё по крупицам. Он вспомнил танцовщицу, фарфоровую, тонкую, – она стояла на одной ноге, изогнув гибкую спину, – она была дорога миссис Хансон. Балерина плыла перед ним, крутилась на одной ноге, и всё с ней крутилось: и окна, и стены, и картины на них. Элиот потянулся за ней, но статуэтка исчезла.

– Я их нашёл, – бормотал он, – я их нашёл.

В ушах уже не так шумело, доктор с медбратом ушли, оставив после себя неприятный больничный запах. Он ненавидел запах врачей, он всегда навевал тревогу. Ему нужно было встать, прийти как-то в себя и всё доделать. Как же подняться, как болело всё тело, какой тяжёлой была голова.

Входная дверь со скрипом зевнула протяжным стоном петель, из света вышла она. Красивая и тонкая, как та балерина, что не далась ему в руки, испарившись в немой пустоте.

– Здравствуйте, – сказал нежный голос.

Алисия, это была она.

– Папа сказал, вы попали в аварию, – она сделала шаг навстречу, – вот, я принесла вам печенье.

Она держала блюдо в руках, от него пахло миндальной, чуть подгоревшей мукой.

– Я могу сделать вам чай, или молоко, или кофе. – Алисия поставила блюдо на стол.

Из её короткого платья приподнималась молодая грудь. Ноги были причудливо загорелые, только на ступнях две полоски от туфель. А ещё там, под платьем, розовая тонкая полоска от трусов, на два сантиметра ниже пупка. Элиот её запомнил, когда стоял за окном её спальни.

Какие они были сегодня? Какого цвета было на ней бельё? Её платье было хоть и коротким, но прикрывало всё.

– Можно мне льда? – попросил Элиот. – Он там, в самом низу холодильника.

Алисия пошла к холодильнику, открыла дверцу и наклонилась. Элиот наклонился тоже, насколько это было возможно, когда пол уходил из-под ног, налезая на стены, а стены плыли по потолку.

Нет, не разглядеть.

Алисия наколола льда, сняла с крючка полотенце и, завернув ледяные осколки, понесла этот свёрток ему. Её платье струилось, играя, подчёркивая её нежное тело и стройность девичьих ног.

«Там, под платьем, чуть ниже пупка, розовая полоска, – думал Элиот, – в чём ты была сегодня, в чём ты была…» Мысли заходили одна на другую, путались, менялись местами. В глазах двоилась Алисия, её улыбка, её тонкие руки со льдом в руках.

В каком ты сегодня белье…

Он представил её обнажённой посреди высокой травы, её белая грудь, её пышные губы, приоткрытые, будто зовущие, её живот с полоской чуть ниже пупка.

– Алисия, – он пытался подняться, но снотворное не давало, – пойдём со мной…

Алисия улыбалась и всё подходила ближе, как же долго тянулось время, как же долго она к нему шла. Склонилась над его лицом, приложила лёд ко лбу.

Он уже ничего не видел, только слушал её голос, он исходил от неё, но будто уже не принадлежал ей.

Сон опять его забирал, всё тот же сон.

– Ты весь горишь. Что с тобой, чёрт возьми? И кто эта женщина на фото? Тебе не хватает порножурналов?

Он лежал голый на полу их спальни, в доме, который им скоро придётся сдать и разъехаться куда подальше друг от друга, чтобы не увидеться никогда. На столе включённый компьютер, на мониторе красной табличкой: «Файлы загрузятся через 72 часа».

Над его лицом склонилась Аннет.

– Что за извращение, боже, – ворчала она, смотря на фото. – Я бы никогда на такое не согласилась. И тебе нравится вот это? – Трясла она снимками перед его лицом.

– Отдай, – сказал он и потянулся.

– Да пожалуйста, – поморщила она нос и швырнула в него фотографии, – ты что, в каком-то клубе извращенцев, да? Я всегда это знала. И что вы там делаете? Занимаетесь с кем-то сексом вот так, а потом рассылаете друг другу эти фото?

Как же болела голова. Элиот не мог больше это слушать, он собирал разбросанные по полу снимки, пытаясь на них не смотреть.

– Не стони, – ворчала она, выгребая вещи из шкафа и складывая их в чемодан. – Я знала, что так всё и будет. Вот же дура! А вас, таких, оказывается, много. И что вы делаете? Где находите таких женщин?

Элиот поднялся с пола.

– Ради бога, прикройся, – кинула она в него трусы. – Я ничего не хочу сказать, за все эти годы ты не сделал мне ничего плохого, кроме того, что спустил нашу жизнь в унитаз. Лучшие годы, – она посмотрела на себя в зеркало, приподняла длинную чёлку, оголив морщинистый лоб, – господи, лучшие годы я потратила на тебя.

– Тебе только тридцать пять, – бормотал он, надевая трусы.

– А я уже постарела! Всё потому, что ты истрепал мне все нервы!

Она надавила на чемодан, запихнув в него больше, чем нужно, застегнула молнию, приняла обиженный вид и вышла из комнаты, ворча и ругаясь.

Элиот стоял посреди их спальни и сжимал в руке проклятые снимки, они обжигали кожу, они горели в руках. Из-за тёмного стекла книжного шкафа на него смотрела статуэтка, белая балерина – китайский фарфор.

Внизу захлопнулась дверь. Во дворе завелась машина. Шум колёс по асфальту, рык мотора, отдаляющийся от него.

Элиот посмотрел на ужасные фото, потом перевернул их изображением вниз.

Балерина тянула к нему тонкие руки. Мысли путались в голове. У него было 72 часа.