Сижу я на садовой скамейке и размышляю. Фамилия моя, думаю, Бесяншин. Спиртного в рот не беру, не курю, с женщинами скромен. Короче, нравственно чист, как горный хрусталь. Что обо мне говорить? Нечего. А вот о моей жене есть что.

Во-первых, Кахария-ханум красива. Даже чрезмерно. Во-вторых, любить умеет, как Джульетта. Любит, позабыв все на свете. Вот этими двумя качествами природа в избытке наградила Кахарию-ханум. Конечно, не подумайте, что я склонен к хвастовству и преувеличениям. Нет, я же говорю: Кахария-ханум — писаная красавица. Но красота ее ни грамма не прибавила к моим радостям, к моим горестям. Да, любить она способна самозабвенно… Очень любит мою зарплату, а также премии. Полна желания, чтобы я их почаще приносил. Ну, а если задержка с ними случается, Кахария-ханум мрачнеет, как осеннее небо, теряет все слова для меня и начинает понимать, как она несчастна и какой же я тиран, и до чего же исковеркал ее молодую, цветущую жизнь…

В такие моменты, желая ее успокоить, я говорю:

— Кахария! Ведь нас только двое. Ты да я! Я да ты! Ну разве мало нам трехсот рублей чистоганом? А квартальные премии ты в счет не берешь?

И как скажу ей так, потом каюсь неделю. Воспламеняется моя Кахария-ханум с такой катастрофической силой, что ни одна пожарная команда не сможет залить огня ее гнева.

Тогда, аргументируя свою мысль, я говорю:

— Милая Кахария! Наши соседи и на полторы сотни не бедствуют. И живут лучше нас. Кроме близнецов, еще мать с отцом содержат. И не жалуются.

Тут уж Кахария-ханум изображает из себя ядерный взрыв. Хоть в погребе отсиживайся, пока идет реакция распада ее мыслей на каленые ядра слов.

— А кого это я хуже? — грохочет она. — Ты посмотри на жен Сидербаума и Шап-Шарапова! Можно подумать, министерские женки! Вот у кого мужья! А ты? Ягненок, ворона несчастная. Зайчонок, осел вислоухий! Ишь ты — мещане они, рвачи… Только и знаешь, что благородного из себя корчить. Что я за тобой вижу? По курортам, что ли, летаю? Завяла моя молодость, как цветочек! Поникла среди твоих грязных рубах да носовых платков… Ты бы вообще без меня на старую калошу смахивал! О, какие парни меня сватали! Какие были предложения! А я, дура… это ли твоя благодарность за мои мытарства? Вон, Букяншин четырех жен за два года сменил. Я его понимаю: поди, поищи такую, как я… Майшакаров до сих пор по мне сохнет…

После этого монолога Кахария-ханум, сотрясая пол, торжественно шествует к шифоньеру, и в меня летит весь ее гардероб: манто, костюмы из кримплена, шерстяные, шелковые платья, сверкающие лаком французские туфли. А затем и с себя срывает халат…

Потом бросается на диван и энергично рыдает.

Наконец реакция распада прекращается. Остерегаясь повторных эксцессов, я благоразумно выскальзываю за дверь и направляюсь в сберегательную кассу. Там изымаю все свои сбережения, и, прикрываясь валютой, как щитом, мчусь домой. Становлюсь перед ней на колени, кладу денежки на подушку — ближе к красивой головке с припухшими губками. А сам иду подышать свежим воздухом.

К моему возвращению квартира блестит. Гардероб на месте, Кахария-ханум в своем лучшем платье, и прическа у нее, как у Джины Лоллобриджиды. И я — ее раб.

Тут-то начинается заключительная часть монолога.

— Ты ведь у меня единственный! Ты — самое дорогое у меня на свете! Не нужно мне ничего — лишь бы ты был рядом. О, какие плохие люди тебя окружают! Ты — алмаз среди них!

И мы млеем в долгом поцелуе.

Перевод А. Козлова.