Начиная с 20 мая 2019 года президентом Украины является Владимир Александрович Зеленский (р. 1978). Его отношение к мемориализации Бабьего Яра, разумеется, самое положительное, а вот к деятельности МЦХ поначалу скорее сдержанно-осторожное[1244]. Возможно, из-за неправильно им тогда понятой личной коллизии: впервые в истории Украины ее президент — галахический еврей, причем — и это тоже впервые — имеющий квалифицированное большинство в Раде.
Казалось бы, полученный мандат позволяет многое, и сейчас он разберется и исправит все младонационалистические перекосы и косяки каденций Ющенко и Порошенко! Но, получив по эстафете гибридную войну с Россией и с русским языком[1245], позволить себе это Зеленский не осмелился или не смог. Мало того, в 2019 году — впервые за постсоветское время — президент Украины даже не пришел в Бабий Яр на стыке сентября и октября.
Чем только увеличил «гибридность» внутриукраинских отношений. Зеленский между тем не мог не понимать, что «немножко» молодого национализма — не бывает. Как не бывает национализма без фанфаронства, как не бывает национализма-любви — без национализма-ненависти, без грубой прямоты и кровавой на-все-готовности ее энтузиастов. А если в стране что-то пойдет вразнос, национализм всегда готов взорваться, выйти из-под контроля, сварганить какое-нибудь всенародное вече а-ля Стецько или Величковский и — попытаться заполнить собой властный вакуум.
...Тогда же, весной 2019 года, в МЦХ впервые появился кинорежиссер Илья Хржановский, имя которого вскоре прочно свяжется с Бабьим Яром.
Кто он такой и как вообще возник в этом контексте?
Свой режиссерский класс Илья Андреевич Хржановский сполна раскрыл в картине «Четыре» (2004) — по сюрреальным мотивам Владимира Сорокина и русской загулаговской деревни-судьбы. А калибр своего провокативно-скандального пиар-потенциала явил в январе — феврале 2019 года — во время парижской премьеры бесконечноголового хэппенинга «Дау», где, по чрезвычайно меткому выражению того же Сорокина, «Постсовок вставил Совку»[1246].
Этнографическое воссоздание за любые деньги доподлинности женского белья или фаянса электропроводки советской эпохи — задача одновременно циклопическая и утопическая. Реальный Тесак, играющий абстрактного Тесака, — вот он, гротеск и аутентизм, доведенные до абсурда и аутизма!
Мера, заданная великим Алексеем Германом-старшим, в «Дау» перекрыта в разы, т. е. не соблюдается: палуба неудержимо кренится, и все скатывается в «Дом-2». Главное же — эпоха, время, стиль, суть — все это не хочет цепляться к «настоящим» капроновым чулкам за одну только их 100-процентную капроновость, а куда-то ускользает, проваливается, громко намекая на то, что аутентичность ad hoc, голая калька, чистая фотографичность — лишь ширма, прячущая от зрителя внутренние ландшафты. А вот в «Грузе-200» Алексея Балабанова (2007) или в «Левиафане» Андрея Звягинцева (2015) — и даже в «Четырех» самого Хржановского — эти ландшафты как на ладони[1247].
...В проект МЦХ «Бабий Яр» Хржановского пригласил Михаил Фридман — и с таким напутствием:
...Ты можешь посмотреть, как его можно сделать интереснее, эмоциональнее, исходя из того, как меняется мир? Как рассказать эту историю, чтобы люди могли что-то [по]чувствовать?[1248]
Отдадим должное чутью и смелости стареющего и охваченного национальным сантиментом олигарха[1249]. Апатичное, заторможенное, политкорректное и немного пресное развитие проекта на протяжении первых его лет не сулили ничего сверх тематически гарантированного вернисажного успеха и навевали определенную тоску, от которой уже загодя сводило скулы. Складывалось впечатление, что МЦХ потребен перезапуск — омоложение, переливание крови, диализ, хотя бы очистительная клизма, черт возьми!
Да простится мне следующая невольная психологическая реконструкция, но разве не скучно — при всем рыночном азарте — ворочать миллиардами, бесконечно рискуя, то взлетая, то падая, на незримой золотой оси между Лондоном и Москвой — и не оставить после себя триумфальную арку Фридмана! Плох тот мультимиллиардер, в налоговой декларации которого не лежит чек от мировой заслуги перед искусством, историей или медициной!
И мемориализация Бабьего Яра, окрашенная еще и семейной холокост-ной историей, в таком случае разве не идеальный проект для такой амбиции и инвестиции? Тогда — 45-летний звездный вау-режиссер, нарцисс с бульдожьей хваткой, эпатажный скандалист с прической молодого Шостаковича — разве не лучший шанс для успеха еще и в этом деле?!..
«Постсовок» же Фридмана не смущал: он и сам был его классической эманацией, только финансовой. Но запасть на «Дау», как Куртензис, и переложиться самому в советского минфина с институтским ромбиком на лацкане или в райфина в нарукавниках (а других финансистов в СССР и не было!), он, конечно, не мог. Зато профинансировать топовый джазовый фестиваль и глобальный панъеврейский мегапроект — мог! Это другое дело, это на века — да это и по душе, и по израненной совести тоже. Это — точно его!
О трудностях совместимости Постсовка и Холокоста, «Дау» и «Бабьего Яра», как и о рисках неминуемой новой отсрочки появления мемориала в Бабьего Яру, олигарх тогда не задумывался. Да и кто ж мог тогда предполагать 24 февраля и воспоследовавшие санкции? А что до несовместимости, то в его разумении это вопрос лишь цены ее преодоления.
Следующий, по Хржановскому, шаг был таким:
И тогда в какой-то момент мне от Наблюдательного совета (sic!) поступило предложение: «А ты иди и делай». От этого было невозможно отказаться, потому что такие важные темы появляются в жизни очень редко. Это очень ответственная история, и мне это понятно. Моя задача — найти язык и способ говорения об этом[1250].
С этим Хржановский катапультировался в Киев и в МЦХ.
Впервые он встретился с Бариновой и другими в мае 2019 года — вскоре после своих дау-премьер[1251]. Приехал не с пустыми руками и, говоря о возможном сотрудничестве, поделился тем, чем, по его мнению, можно было бы «оживить» деятельность их фонда, какой креативностью и эмоциональностью насытить.
Идеи эти — назовем их авансом «Нарративом Хржановского» — имели форму условной флешки с файлом-презентацией, предназначенной для циркуляции в сравнительно узком кругу. И с миссией провокативности в этом кругу термоядерная сия флешка справилась отменно!
Ознакомившись с ней, Баринова ужаснулась и — «по просьбе основателей проекта написала рецензию на эти идеи и вѝдение Ильи. Рецензия была рассмотрена, но насколько я поняла, не была принята к сведению, после чего стало понятно, что скоро я уйду»[1252].
...Между тем исторический разговор Хржановского с Фридманом состоялся, и уже летом того же 2019 года Хржановский приехал в Киев не знакомиться, а надолго. И не предлагать свою креативность в распоряжение великой памяти о Бабьем Яре, а для того чтобы ею, этой памятью, завладеть и рулить.
Эскалация не заставила себя ждать. Причин было сколько угодно, но, наверное, главная — блокировка арт-директором объявленных 6 сентября 2019 года результатов архитектурного конкурса. Победил в нем австрийский проект — архитектурного бюро «Querkraft Architekten» (Австрия) с ландшафтным архитектором Кираном Фразером, но Хржановский тотчас же осознал, что его флэшка и проект-победитель плохо совместимы. И уже назавтра, 7 сентября, еще не имея в МЦХ никакого статуса, он просто не признал эти итоги — и «отменил» их, спустил в унитаз:
Этот проект должен дорабатываться и переосмысляться, он точно не окончательный. Проект разработали до меня: был проведен архитектурный конкурс, который он выиграл. Но здесь вопрос, прежде всего, в том, что происходит в этом музее. Я предполагаю, важнейшим в нем является опыт человека, который туда приходит. Он должен проживать свой собственный опыт и чувствовать что-то про себя.
У этого есть какие-то формы, которые уже сейчас существуют; и формы, которые, как мы предполагаем, будут свойственны и музеям будущего, и искусству будущего. Просто эти формы меняются, а суть — нет. Так устроен мир. И, конечно же, в момент настоящего времени всегда страшно, когда ты думаешь о чем-то, что не соответствует привычным формам. А потом, через какое-то время, эта форма становится обыденностью[1253].
Этим демаршем Хржановский фактически дезавуировал всю деятельность «МЦХ 1.0»! Так что неудивительно, что первыми — еще в октябре — ноябре 2019 года — ушли топ-менеджеры — Баринова и Вер-биленко. Генеральным директором МЦХ стал тогда Макс Яковер, до этого менеджер ряда знаковых урбанистических проектов в Киеве[1254], а его заместителем — с пиаром и политпризором в функционале — Руслан Кавацюк[1255].
Сам же по себе демарш означал не только пренебрежение заранее декларированными процедурами, но и привычную диктаторам — не важно, политическим, финансовым или творческим — победу «понятий» над принципами и уставами. Это был ящичек Пандоры, открыв который, Фридман и Хржановский опрометчиво поставили в зону риска и проект, и себя — в случае, если понятия переменятся. (А они переменились в 2022 году!)
Как бы то ни было, но начался новый этап памятования в Бабьем Яру, связанный уже с Хржановским! Официальное назначение и вступление арт-директора в должность состоялись лишь на стыке 2019/2020 годов[1256].
Одновременно в рост пошла властная вертикаль — революционное переподчинение должности арт-директора буквально всего и вся в МЦХ — от менеджмента до науки. Революционной выбраковке и конфликтогенной перековке подвергся даже офис: «старый» — в современном бизнес-центре «Гулливер» — был отвергнут, и коллектив переехал в другой, в котором ностальгирующий арт-директор, видите ли, некогда монтировал звуковую дорожку своего «Дау»[1257].
Рядовые сотрудники подверглись наихудшим формам «офисного террора» — начальственным требованиям письменного самоотчета о проделанной работе за малые отрезки времени и пытке хронофиксажем. Нелегко давалось и испытание флешкой. Многие еще осенью распрощались со своими зарплатными листками и уволились[1258], а в начале 2020 года вслед за топ-менеджментом посыпались и другие несущие конструкции.
27 февраля от проекта отмежевался Дэвид Богнер, известный австрийский специалист по музейному проектированию, куратор музейной коллекции и экспозиции МЦХ. Обращаясь к Наблюдательному совету МЦХ с открытым письмом, Богнер писал о недопустимости психологических экспериментов и симуляций этического выбора в коммеморации Бабьего Яра, о неприемлемости шокового обхождения с посетителем как с морально чистым, неисписанным листком или как с ребеночком из детсада. Это ему, Богнеру, «МЦХ 2.0» обязан самым ядовитым слоганом про себя — клеймом «Диснейленд»![1259]
В марте 2020 года с МЦХ распростился его главный историк — Карел Беркоф. С ним (точнее, за ним) ушли из Научного совета Дитер Поль и Кристиан Дикман — одни из ведущих немецких историков Холокоста. Все они осудили и нарратив Хржановского, и самого Хржановского за его, так сказать, «сомнительный моральный облик»[1260].
В своем апрельском — прощальном — письме Беркоф писал:
Проект Мемориального центра Холокоста «Бабий Яр» ожидает очень сложное будущее... Я чувствую глубокую печаль из-за того, что было потеряно. Я привык чувствовать, что проект имеет определенные нравственные ориентиры, но это больше не так... Учитывая это, моя роль главного историка казалась неуместной или по крайней мере нуждалась в пересмотре... Я отклонил приглашение в роли советника возглавить Научный совет, и письменно заявил в марте, что больше не могу осуществлять публичную поддержку МЦХ по этическим соображениям, а также учитывая необходимость защищать свою профессиональную репутацию[1261].
При этом «МЦХ 2.0», с удовольствием вбирая в себя все лучшие наработки от «МЦХ 1.0», не впадал в щепетильность и не спешил указывать на эту преемственность, создавая видимость работы новой команды как бы с чистого листа[1262].
Понятно, что вокруг МЦХ 2.0 быстро склубился осиный рой враждебности. Моральный облик арт-директора вдруг «смутил» даже харьковскую прокуратуру, представившую себе Дау-Хржановского отъявленным садомазохистом и дьяволом во плоти. Она завела против него уголовное дело (sic!) из-за его якобы издевательств над детдомовцами во время съемок «Дау». Такого шулерского финта, как натравливание на врага прокуроров в истории битв нарративов Бабьего Яра друг с другом еще не было! Растем!..
И все же главным поводом для протестов Беркофа и многих других стала та самая флешка, т.е. концепция арт-директора. 27 апреля 2020 года этот рабочий драфт Хржановского выпорхнул из нее на свет божий — презентацию перепечатала большая украинская газета, сразу же породив фурор, хор-рор и скандал[1263]. С одной стороны, конечно, нехорошо: публикация неавторизованная, опубликованное — лишь черновик концепции, ее набросок, эскиз, драфт, не предназначавшийся для широкой публики. А с другой — очень даже хорошо, поскольку, несомненно, это и есть подлинное ars poetica Хржановского, его кредо, направление его мысли и чувств в контекстном поле Бабьего Яра.
И уже по этому одному нарратив Хржановского заслуживал куда более серьезного обсуждения и куда более широкой циркуляции, нежели совковокулуарная. Так что и слава богу, что флешка с нарративом стала публичным достоянием: негодование оппонентов заставляет, при любом упрямстве, что-то пересмотреть и отказаться хотя бы от самого одиозного.
Обнародование этого нарратива породило множественное — в основном протестующе-возмущенное — эхо, к тому же глобальное (статьи в «Нью Йорк Таймс» и других мировых СМИ).
Кульминацией возмущения стало «Обращение украинской культурной и научной общественности относительно мемориализации Бабьего Яра», датированное 13 мая 2020 года и адресованное президенту В. Зеленскому, премьер-министру Д. Шмыгалю и мэру Киева В. Кличко[1264]. Завершается обращение весьма патетично и «геополитично»:
Мы, украинцы, как политическая нация несем общую ответственность за сохранение памяти о трагедии, которая произошла в нашей стране. Наша способность справиться с задачей коммеморации этих мест является глобальным вызовом и современным экзаменом на национальную и политическую зрелость и одновременно проверкой того, насколько мы освободились от постколониального сознания, от комплекса неполноценности и от зависимости от других государств и групп, которые пытаются формировать эту историческую память вместо нас или навязывают нам собственные коммеморативные практики.
Будучи одновременно еще и своего рода петицией в поддержку «украинского» проекта («Концепции»), «Обращение» собрало более 1500 подписей!
Но, даже выслушав или прочитав все возражения, Хржановский, похоже, приверженности своему кредо не растерял . В одном из своих интервью 2020 года он представил это дело так:
... Было разработано определенное видение того, в какую сторону нужно смотреть. Собственно, то, что сейчас слили в интернет, — и есть это направление видения. Мой взгляд и предложения по развитию проекта показались наблюдательному совету наиболее интересными, и я получил предложение стать художественным руководителем мемориального центра.
Сколько же тут лукавства с обеих сторон! И «украинцы как политическая нация», вчистую проигнорировавшая коммеморацию еврейских погромов у себя в стране. И Наблюдательный совет МЦХ, который вместо обсуждения нарративов заслушивал по зуму бойкие отчеты сотрудников МЦХ и полагался на испорченный постсовком вкус артдиректора и бюджет от Фридмана.
Но в чем же, собственно, кредо Хржановского? Что там, черт побери, было на флешке? Ну сколько можно томить!..
Итак!..
Хржановский представляет себе будущий мемориал не как банальное собрание артефактов, а как масштабное иммерсивное[1265] действо.
Экспозиция — лабиринт, по которому посетители разного возраста пройдут своими маршрутами, но каждый — цитата из драфта — «сложным и порой шокирующим эмоциональным путем, в центре которого — возможности этического выбора». Даже не столько они пройдут, сколько их проведут — с ними будут еще некие сопровождающие, следящие за тем, чтобы никто не сачковал.
В пути их поджидало бы «сильное эмоциональное воздействие» — с помощью звуков, влажности, низкой температуры, мягкого пола, запахов и т.д. Их ждут остановки с интерактивами, где им предстоит «делать важные этические выборы». В зависимости от их реакций (ответов) им будут начисляться какие-то баллы, формироваться какие-то индивидуальные психопрофили и предлагаться — с неприятной настойчивостью — участие в тех или иных социальных и психологических экспериментах.
Среди которых, в частности:
Стэнфордский тюремный эксперимент: в нем участники играют роли «охранников» и «заключенных», демонстрируя, что в зависимости от ролей, люди готовы проявлять насилие.
Эксперимент Милгрэма, который показывает, что слово начальника для человека может быть важнее, чем собственная совесть.
Эксперимент апатичного наблюдателя демонстрирует, что люди не готовы прийти на помощь, если рядом с жертвой есть другие люди.
Эксперимент «доброго самаритянина» показывает, что человек не готов помогать другому, если у него нет времени.
Эксперимент Роберта Кейва доказал, что в условиях межгрупповой конкуренции дети легко прибегают к дискриминации других.
Эффект Пигмалиона, суть которого в том, что люди неосознанно стремятся реализовать сценарии, которые им «напророчили» авторитеты.
Эксперимент «Третья волна», который в 1967 году провел американский учитель Рон Джонс: его десятиклассники легко согласились стать членами группировки фашистского типа с ним во главе.
Кроме того, посетителям предложат особые ролевые маршруты в виртуальной реальности, благодаря которым они смогут оказаться — по выбору — или в роли жертв, или в роли палачей, коллаборационистов или нацистов, или — а коли так, то почему бы и нет? — тех, кто должен был сжигать трупы жертв.
Сам Хржановский комментирует эту идею в уже процитированном интервью Саше Сулим такими словами:
Ты идешь налево или направо, ты входишь в дверь с этим словом или с другим. Готов ли ты увидеть какие-то жесткие вещи или не готов, готов ли ты слушать, готов ли ты чувствовать? Совершая этот выбор, вы встречаетесь и с историей, и с собой, но во всех случаях эта история будет рассказана, а как она будет рассказана — зависит от вас. Любой человек, который пройдет этот музей, получит некий опыт и некое знание, которое должно войти в его душу.
...Основной метод взаимодействия с посетителями связан с тем, что это должен быть индивидуальный опыт для каждого приходящего, человек должен что-то почувствовать и прожить там. Он должен что-то почувствовать к тому миру, который был уничтожен, — ведь еврейский мир в Украине, в Восточной Европе был практически уничтожен...
Это значит, что мир, который сейчас существует, — другой: не рождены дети, не получены знания, не созданы произведения, вещи, научные открытия, нет больше того запаха, нет больше экологической системы человеческих жизней. Значит, этот уничтоженный мир надо почувствовать, его нужно почувствовать и полюбить. Нельзя полюбить, не почувствовавши, и нельзя сопереживать, не полюбивши.
Для этого нужно найти язык, для этого нужно найти способ. Полюбить, почувствовать, прожить можно только через соприкосновение... В этом нам помогут современные технологии и даже так называемая big data, с помощью которой мы сможем говорить с человеком на том языке и о том, что он в состоянии воспринимать.
Мне представляется, что задача этого музея — дать человеку понять всю хрупкость мира как такового.
Навязчивость и сомнительность такого предложения арт-директора не слишком смущает.
Вот еще одна режиссерская ремарка:
Конечно, проект «Дау» стал одной из причин, почему меня туда позвали, — ведь это большая часть моей жизни. При этом, надо сказать, что я практически никогда не делал чужих проектов и всегда делал только свои. Здесь же было понятно, что это не просто проект — это большой сложный общественный проект, который нужно делать как свой, но при этом соблюдая огромное количество разного рода правил.
Что тут значит «как свой»? «И снова скальд чужую песню сложит, и как свою ее произнесет...»?
Нет, конечно. Исторически и тематически Бабий Яр — весь его трагический контент и контекст — давно и навсегда принадлежит всему миру и человечеству. Каждый творец волен делать с ним что пожелает, и мы знаем, что многие — Евтушенко, Шостакович, Кузнецов, тот же Литтелл и другие — этим воспользовались.
Объектом покушения и попытки узурпации у Хржановского является таким образом не контент, а сам будущий зритель, т.е. посетитель будущего музея.
Но разве не вправе господин посетитель отказаться от навязываемого ему — и, возможно, жестокого — психометрического эксперимента над собой, как и от самой необходимости делать такой выбор? Самое большее — его можно проинформировать о такой опции, каковая будет ему предоставлена лишь в случае его собственного к ней, к этой опции, интереса. Такие желающие и любопытствующие наверняка найдутся, но в общем потоке посетителей их будет совсем немного. Не понимать этого или игнорировать это — самоубийственно для музея как для публичного учреждения.
Но не на это ли заведомое меньшинство рассчитывал арт-директор в своей презентации и в своей претензии! Поэтому на флешке нет ни слова о разведении этих двух потоков на рукава, как ничего о том, что будет предложено неблагодарному большинству — тем, кто отвергнет садомазохистское предложение о самопрофилировании и самотестировании.
Закрадывалось ощущение, что выбор этот у посетителя Хржановский, будь на то его дау-воля, охотно бы отнял: пусть кем-нибудь — жертвой ли, палачом ли? — но побудет каждый посетитель! Любо!
Со временем, получив от своих врагов — напополам с ненавистью — ушаты справедливой критики, зато от Наблюдательного совета МЦХ — мандат и карт-бланш, Хржановский перестал оправдываться или огрызаться, а стал делать свое дело так, как его сам понимал. Одно время даже казалось, что он отбросил былые претензии на насильственное психоэкспериментаторство.
В действительности, увы, это оказалось не так. В интервью А. Генису, вышедшем на «Радио Свобода» 10 октября 2022 года, арт-директор расправил плечи и с упрямой ухмылкой Галилея заявил: уж лучше мои ужасные эксперименты, чем ваша ужасная война!
В чем меня часто обвиняли — и в «Дау», и в проекте про Бабий Яр? В том, что я активирую на территории искусства сильные, опасные, сложные, неприятные энергии. Зачем же, мол, нам с ними иметь дело? Но идея была в том, что лучше с ними иметь дело на территории искусства, чем иметь с ними дело на территории жизни. Потому что на территории жизни уже нет выхода, нет входа. Ты не можешь отрефлексировать происходящее, ты находишься в реальных искажениях, разломах, травмах. Если ты это делал на территории искусства, в зоне дополненной реальности, если ты проходишь через некий иммерсивный ритуал, неважно, в какой форме устроена иммерсия, в которую ты можешь погрузиться, то у тебя есть возможность[1266].
Словом, не музей, а учебно-испытательный стенд и ритуальный тир для неприятных энергий. Сильная адвокатура!
К тому же Хржановский постоянно говорил о том, что это будет не просто мемориал, а мемориал для той эпохи, когда ни одного из переживших Холокост уже не останется в живых. Тогда необходимостью станет иной мост между поколениями, отчего нужно срочно искать для музея XXI века его новый язык. Над чем, собственно, он все время упорно и работает не покладая рук[1267].
Появление Литтелла за столом, во время которого Фридман познакомил Хржановского и Баринову, не было случайностью. Невозможно пройти мимо поразительного идейного сходства музейного нарратива Хржановского и дискурса романа Джонатана Литтела «Благоволительницы» (2006, по-русски издан в 2019).
Среднестатистический хвалебный отзыв на роман непременно содержал в себе аплодисменты бесстрашию автора в обращении со злом. Литтелл действительно ретранслирует, — чтобы не сказать обрушивает, — на своего читателя приглашение к грехопадению. Он зазывает его в ад, подталкивает к мерзостной выгребной яме, в экскременты и сукровицу свежерасстрелянных, макает в абсолютное зло и вываливает в нем, как отбивную в муке, после чего бросает на шипящую сковородку совести и спрашивает: ну как вам наш ад? понравилось? ароматно?..
Читателя как бы просят протестироваться на адаптивность ко злу — сначала на иммунитет, потом на приспособляемость, потом на толерантность, потом на смирение к нему, потом на надежду, в случае чего, никакого зла не совершить, а в конечном счете — на готовность, в силу реальной или мнимой «безвыходности» положения, это зло все-таки совершить и, попривыкнув, совершать.
Это очень рискованный психоэксперимент, в котором читатель категорически не нуждается. Так и хочется воскликнуть вслед за Гришей Дашевским: «А почему, собственно?»
Тот опыт, ради которого (как говорят самые утонченные поклонники романа) стоит роман читать, — опыт познания зла как такового или, что то же самое, опыт самопознания — обещан читателю во вступлении. Герой начинает обращением «люди-братья» и говорит: «нельзя зарекаться "я никогда не убью", можно сказать лишь: "я надеюсь не убить"— и от этого переходит к: "я виноват, вы нет, тем лучше для вас; но вы должны признать, что на моем месте делали бы то же, что и я"». Никто и не зарекается, все мы так или иначе просим не ввести нас во искушение, потому что нельзя знать, как себя поведешь при встрече со злом, — но между «не зарекаться» и «на моем месте вы делали бы то же, что и я», лежит пропасть. Литература как раз и пытается навести через эту пропасть мосты и перенести читателя на «мое место» — но в романе такой перенос только декларируется. Ни разу на протяжении тысячи страниц читатель не вынужден сказать «да, я поступил бы так же»[1268].
На самом же деле это ложнодостоевская западня для «твари дрожащей»: в конце лабиринта сидит в своем креслице Порфирий Петрович в халате и произносит с шамкающей улыбкой: «Вы и убили-с!»
А за ним, еще дальше — кто-то похожий на рейхсфюрера — добавляет: «Но это не страшно-с, так что вы свободны, штандартенфюрер, идите-с! Право имеете-с...»
Тот же Дашевский же проницательно замечает:
«Благоволительницы»... [это] умело устроенный аттракцион под названием «Холокост глазами оберштурмбаннфюрера СС»[1269].
Целил-то он в Литтелла, а попал в его горячего поклонника — Хржановского. Для меня несомненно, что постмодернистская начинка, нарциссизм и внешний успех романа оказали сильнейшее влияние на арт-директора МЦХ с его собственными длиннотами и трансгрессией, искренне любующегося в своей «Дау-эпопее» даже не Дау-Куртензисом, а Тесаком-Тесаком и Ажиппо-Ажиппо.
Но Хржановский крупно заблуждается, полагая, что библией «Бабьего Яра» являются именно «Благоволительницы», а не роман Кузнецова, например.
Если Литтелла можно воспринимать как своеобразного исследователя генотипа национал-социалиста, то сам Хржановский в «Дау» наводит свою оптику на генотип советского человека. Их общий — не совместный — вывод: зло пассионарно, зло всесильно, зло безнаказанно! И эта сага о всесилии и безнаказанности зла — часть мифа о нем, быть может, важнейшая и подлейшая его часть.
Задачи непременного тестирования человека на готовность быть или, если припрет, стать добропорядочным подлецом или убийцей в обновленной недавно миссии-концепции «МЦХ 2.0» нет. От грубоватого экспериментаторства и провокаций, открыто угрожающих зрителю насилием, осталась всего одна — и, надеюсь, невинная — строка: будущий мемориал в Бабьем Яру — место для самопознания.
Хржановский понимает, что работает не для поколения жертв и убийц, а для поколения их внуков. Поколения, в котором все уже перемешалось так, что почти выветрился другой запах — запах трагедии и преступления, становящихся под напором времени и благоволительниц или абстракцией, или мантрой.
Поэтому, прибегая к гениальному хлебниковскому «И так далее...», он не связывает себе руки и формулирует свою цель максимально размыто:
Наша задача превратить это из абстракции во что-то живое, во что-то эмоционально воздействующее, во что-то, что может вызывать чувство сострадания, чувство любви к ближнему, чувство стыда за человечество, которое допустило такую историю, чувство нежности и боль утраты этого исчезнувшего, убитого мира, уничтоженного. Я говорю в данном случае про еврейский мир, и так далее[1270].
За что, собственно, его атаковали? Какие в нем такие бубоны-узлы-фурункулы, что причиняют его критикам столь нестерпимую боль?
Ключевая претензия — неуважение к памяти жертв посредством подмены их трагического опыта брутальной игрой «18+». Не Холокост, а «Диснейленд» и «Дом-2», одним словом!
Коллизия с Хржановским и его кредо обостряет вопрос жанровой чистоты или, точнее, жанровой конвертируемости. Есть ли между жанрами четкие перегородки? Можно ли опыт одного жанра (кино) переносить на другой (памятование)? Требуются ли для этого какие-то свои процедуры? И вообще: является ли коммеморация особым жанром искусства? Если да, то в чем его специфика, каковы его этика, поэтика и идеология?
Баринова в своем интервью «Медузе»[1271] набросала перечень таких — как мне кажется, сугубо жанровых — ограничителей:
В случае Мемориала — это дискуссия об этике, то есть о границах допустимого в коммеморации. Мемориал — нечто принципиально другое. Художник может провоцировать, эпатировать, экспериментировать. Мемориальный же музей работает в ситуации постоянной дискуссии о красных линиях.
...Пространство мемориала не должно пугать, подавлять, фрустрировать и отбирать у посетителей веру в человечество. Да, человек должен пройти по краю пропасти, в которой — ужас и безнадежность, заглянуть в лицо отчаянию, но не должен ему проиграть, не должен провалиться в эту пустоту.
Мы хотели достоверно, аргументированно и эмоционально рассказать про события, но так, чтобы оставить место для надежды, света, сочувствия, сопереживания, благоговения перед жизнью, отвращения к преступлению и, в конце концов, для победы справедливости.
Иными словами, памятование в Бабьем Яру — это идеологема, и менять ее проблематично — это не сменная обувь в мешочке с завязочками:
...Мы же не плоские функционеры, которые приходили, и нам все равно, что и где строить. Это идеологический проект. Люди, которые там работали, были адептами определенной философии. А тут была предложена абсолютно другая идеологическая платформа... В центре моей системы координат находятся права человека, ценность человеческой жизни и человеческое достоинство.
К Бариновой присоединяется Вадим Альтскан из Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне:
...Концепция Хржановского бьет в одну болевую точку — ужас.
Мемориальный музей всегда обращен в равной степени и в прошлое, и в будущее. Мемориалы создаются и во имя памяти о погибших, и с надеждой на гуманность будущих поколений. Рассказать об ужасах войны — неотъемлемая задача подобных музеев. Но понимание, сострадание и почтение к погибшим — не менее важные и необходимые элементы. Мемориальный музей не должен быть местом усугубленного ужаса.
...Если музей посвящен Холокосту, голоду или геноциду — главные эмоции, на которые должен быть сделан упор — это человеческое сочувствие и желание понять боль и трагедию этих жертв. Испуг или потрясение ужасами — это из другого ряда. Истории можно ужаснуться, но делать это специально и преднамеренно, с моей точки зрения, неправильно и опасно.
...Я говорю почувствовать, но вряд ли это можно понять, поскольку «живым не понять мертвых», как писал уже упомянутый мною Эли Визель в своей рецензии на минисериал «Холокост» 1978 года. Эти чувства нельзя передать никакими интерактивными методами, аллюзиями и аудиовизуальными эффектами. Тут я абсолютно согласен с мнением Визеля, написавшим, что «Освенцим нельзя объяснить и визуализировать. Холокост — это кульминация и аберрация истории. Все в нем (Холокосте) внушает страх и приводит к отчаянию; мертвые обладают секретом, который мы, живые, не достойны и не способны от них заполучить». ...Музей и выставка, даже самый эффективный, не в силах изменить, а уже тем более искоренить природу зла, жестокости и ненависти в мире. Максимум, на что мы можем рассчитывать в данном случае — это «профилактика», которая дает небольшую, но тем не менее хоть какую-то надежду на предупреждение зла[1272].
У Хржановского же, напомню, на уме и сердце совсем другое — и впрямь небывалое — спорное, но небывалое — в музейном деле. А именно: заполучить мандат на посетителя, принудить его к разбирательству с самим собой, т.е. к иммерсивному прочувствованию катастрофы, пропусканию ее через себя.
Впрочем, повторюсь, музеелогически лечится это просто. Двумя не мешающими друг другу рукавами в посетительском потоке: один, небольшой, для тех, кому такое принуждение мило и надобно, второй — для тех, кому оно не нужно. Но именно их — а это заведомо подавляющее большинство — Хржановский и не хотел бы иметь в виду.
Сам Хржановский и его команда работали между тем не покладая рук. Деятельность МЦХ в области архитектуры малых форм с его приходом действительно приобрела контуры и заметно активизировалась.
При этом начал Хржановский с болезненной неудачи, с щелчка по носу. Одной из первых собственных инициатив «МЦХ 2.0» стала инициация в начале февраля 2020 года и лоббирование переименования станции «Дорогожичи» Сырецко-Печерской линии Киевского метрополитена в станцию «Бабий Яр» с оплатой всех возникающих при этом расходов из бюджета МЦХ. Это, по мнению МЦХ, позволило бы актуализировать память, поспособствовать переосмыслению киевлянами этой местности и ее превращению из места забвения в место памяти[1273].
Идея, однако, уткнулась в индифферентность историков и урбанистов, в специфическую настороженность «еврейской улицы» и в яростное неприятие — со стороны «улицы украинской», рупором которой традиционно выступил УИНП[1274]. В этом усматривали провокационное испытание границ общественного терпения, при котором на каждого возражающего ложится тень подозрения в антисемитизме. Сама эта реакция невольно подтвердила: все стороны, воюющие с евреями в Бабьем Яру за место и за ранжир, на самом деле прекрасно понимают, чей это овраг. Но в итоге мэрия не поддержала инициативу.
Хржановский сосредоточился на структуризации интеллектуальной инфраструктуры МЦХ как горизонтального семейства автономных институтов и проектов, на залечивании ран от ухода части сотрудников и на выстраивании и упрочении отношений МЦХ с городом, страной и миром.
Есть тут еще одна проблема: а что важней в мемориализации — идеологе-ма или маркетинг?
Так, переименование станции метро «Дорогожичи» в «Бабий Яр», по Бариновой, было бы маркетинговым, а не коммеморативным ходом:
Честно говоря, я не представляю, что буду ехать на станцию метро «Бабий Яр». У меня от этого мурашки. У сотен людей другое мнение, мол, что это актуализирует место и память. Но нельзя путать маркетинг и мемориализацию. Мемориализация — это глубокое бурение. Это работа с общественным мнением, работа с потомками тех, кого убили, работа с другими профильными музеями. Это каторжный труд.
И все же актуализация места памяти ни разу не маркетинг!
Зато Баринова — сама, безо всякого смущения и заминки, даже с пониманием — шла на то, что не без лукавства называла «социальным договором». Между тем учет «позиции украинского современного общества» — не что иное, как признание приоритета украиноцентричной историографии, что бы это де-факто ни значило.
Тем, кто еще не уловил, предъявим образчик имплементации «учета» такого приоритета:
Мы в какой-то момент точно поняли, что в названии нужно менять «Бабий» на «Бабин». Это пример того, как мы в свое время недооценили роль гражданского общества, но отследили реакцию и отреагировали. Изначально использование названия «Бабий Яр» было неким актом уважения к выжившим — в своих воспоминаниях и интервью они использовали именно это название. Но для современной Украины было значимо изменение названия[1275].
Сказано на этот раз честно: отказ от «уважения к выжившим» (а в еще большей степени — от «уважения к убитым») — в пользу «украинских патриотов», акт уважения и книксен почтения к ОУН. И это уже самый настоящий конформистский маркетинг — только не экономический, а превентивнополитический, продиктованный опытом поражений «Джойнта 1.0» и «Джойнта 2.0».
Ну кому бы пришло даже в 1941 году украинизировать заурядный городской топоним? Бабий Яр он и при немцах «Бабий Яр». К 2019 году ситуация изменилась: теперь это «БабиН Яр»! «Дорогожичи» переименовать в «Бабий Яр» нельзя, а «Бабий Яр» в «Бабин Яр» — можно! И даже нужно!
Наметилось вытеснение русской транскрипции украинской даже в английском языке — Babyn Yar! А иногда — в пароксизме патриотизма — и в русском: «Бабин Яр»! Приехали!
У ОУН, напомним, еще с 1992 года в Бабьем Яру была своя отдельная повестка, усиленная поддержкой от «Евреев за Бандеру». Для этого альянса МЦХ — очередной «Джойнт», «Джойнт 3.0» — он же Карфаген, который должен быть остановлен и разрушен! И тогда из шулерского топографического рукава вынимается коронный вопрос о кладбищенских контурах, а стало быть, и полузаочная спецэкспертиза лондонского раввина Шлезингера, чей малоубедительный вердикт, пугая этническими напряжениями, враги МЦХ перебросили даже на бывший православный некрополь!
Между тем «МЦХ 2.0» как институция горой стоял за своего арт-директора и оборонялся не хуже «МЦХ 1.0». В заявлении Наблюдательного совета МЦХ от 6 мая 2020 года, подписанном Щаранским, читаем:
Целью фонда было и остается создание музея, рассказывающего о трагедии Бабьего Яра. Места массового убийства евреев, а также ромов, украинцев, людей других национальностей и социальных групп. Места, которое является символом попыток преступного нацистского режима Германии «окончательно решить еврейский вопрос». Бабий Яр стал не только символом этого геноцида, но и символом последующих попыток руководства Советского Союза стереть память об этой трагедии. Именно готовность независимой Украины вернуть истории память об этой трагедии сделала возможной нашу инициативу. У проекта есть уникальный шанс дополнить европейскую историю, историю Холокоста и историю человечества.
Мы уверены, что создание первого и уникального в Восточной Европе музея, который рассказывает о массовом убийстве евреев через расстрелы (Holocaust by bullets) в ярах Европы, а на его базе научно-исторического образовательного центра, не только важны для знания и понимания истории для восстановления исторической справедливости. Этот проект может укрепить положение Украины в семье свободных стран мира как страны, которая ставит уроки истории на службу сотрудничества и понимания народов сегодня и в будущем.
Вместе с концепцией музея был разработан исторический нарратив, написанный авторитетными международными историками, широко обсуждавшийся представителями украинской общественности. Ни концепция музея, ни исторический нарратив не менялись и не меняются в результате любых профессиональных назначений. Пути художественного воплощения идей музея разрабатываются профессиональными сотрудниками и будут представлены на обсуждение Наблюдательного совета и широкой общественности до конца этого года. Только после этого мы сможем справедливо оценить работу Ильи Хржановского и его команды.
Мы осознаем всю ответственность, которую взяли на себя, согласившись стать членами Наблюдательного совета Фонда. Каждый из нас имеет большой опыт общественной и политической работы в своих странах. У каждого из нас есть особая связь с Украиной, украинским народом и его историей. Своим участием в проекте мы гарантируем соблюдение этических и профессиональных норм научного подхода при создании этого мемориала.
Мы заинтересованы в широком участии украинской общественности в этом проекте. Мы хотим, чтобы Общественный совет не только возобновил свою работу, но и расширил ее. Очевидно, что ряд авторитетных деятелей искусства, культуры и науки, обратившихся к нам с критикой, волнует судьба этого проекта. Мы были бы рады видеть их в составе Общественного совета Фонда, участвующих в конструктивной критике нашей работы.
Мы понимаем важность сотрудничества Фонда с политическим руководством, поэтому повторяем свое предложение к руководству Украины назначить своего представителя в наш Наблюдательный совет.
Уже почти 80 лет сначала идеологические, а позднее бюрократические разногласия мешали возникновению этого проекта. Мы должны превзойти препятствия и построить этот мемориал во имя памяти о погибших и для наследия будущим поколениям![1276]
Итак, вопрос о жизнеспособности и судьбе «МЦХ 2.0» был перенесен на конец 2020 года.
В самом МЦХ между тем активно развивались горизонтальные проекты. В частности, проект «Имена» (руководитель Анна Фурман), т.е. базы данных о жертвах Бабьего Яра, о палачах, как и о праведниках-спасителях, а также сбор материалов по формированию собственного (преимущественно копийного) архива. В его онлайн-версии уже около 29 тысяч раскрытых имен еврейских жертв расстрелов в Бабьем Яру[1277] и более миллиона сканов архивных документов, касающихся периода оккупации Киева, актовых книг ЗАГСов, справочных картотек, фондов районных управ и др. Браво!
25 января 2021 года Соглашение о сотрудничестве подписали МЦХ и Федеральный архив Германии — аналогичное тому, которое у МЦХ уже имелось с Яд Вашемом и с крупной образовательной институцией Centropa[1278].
Ощутимым стал и новый прилив мемориализации Бабьего Яра. Впервые он осуществлялся не «самосевом», не от одного полуслучайного памятника к другому случайному, а напористо и системно, по заранее продуманному плану. Тут, правда, следует напомнить, что многое из этого плана — не с чистого листа, а в опоре на наработки «МЦХ 1.0» (команды Яны Бариновой) — обстоятельство, благодарными ссылками на которое не были перегружены при Хржановском ни сайт МЦХ, ни командные выступления «МЦХ 2.0» на зум-заседаниях Наблюдательного совета.
Одним из образчиков подобной преемственности явилась выставка-инсталляция французской художницы и профессора Сорбонны Ольги Киселевой[1279] «Сад памяти». Она проходила с 6 февраля по 20 марта 2020 года в Киеве, в пространстве Креативного сообщества «Izone» (ул. Набережно-Луговая, 8).
Это совместный проект фонда «Изоляция» и МЦХ, учредившего под него специальное экспериментальное подразделение «Memory Lab». Сама инсталляция была создана при участии Университета Сорбонны и Национального центра научных исследований Франции (CNRS) и при поддержке Посольства Франции в Украине и Французского института в Украине[1280].
Идея и идеология «Сада памяти» таковы:
Как работать с памятью о страшной трагедии, которая прошлась по разным странам Европы и оставила кровавый след в Украине? Стоит ли пытаться «вбросить» человека в прошлое, создавая условия, чтобы наш современник почувствовал себя в 1941 году? Не будет ли это ложью? Ольга Киселева выбирает путь проработки прошлого, а не его воспроизведения, путь надежды и взгляда в будущее.
Территория Бабьего Яра сейчас покрыта деревьями. Они будто являются хранителями памяти и поднимают из-под земли (из прошлого) то, что не стоит забывать. Их ветви — молчаливые свидетели истории. Дерево живет и является мощным символом продолжения жизни. Проект «Сад памяти» предлагает послушать деревья Бабьего Яра, пропустить через себя метафору дерева как капсулы времени, которая переносит знания из прошлого (из земли) к живым ветвям, найти надежду не в забвении, а в проработке страшного опыта. Память является посланием о будущем — о том, как сохранить человеческое в бесчеловечном мире.
Услышать голос дерева человек не в состоянии, этот голос позволяют «услышать» технологии. Инсталляция представит визуализацию «голосов» деревьев: на видеопроекции посетитель увидит графическую репрезентацию записей внутренних движений внутри ствола.
В проекте художница и исследовательница исходит из гипотезы, что с помощью молекулярного рассеивания все растения могут обмениваться информацией со своей средой. Киселева превращает эту зашифрованную коммуникацию в открытую сеть. В сотрудничестве с ученым Кристофом Петио она исследует возможность декодировать язык деревьев с целью углубления, сохранения и распространения знаний о трагических событиях, в частности, для будущих поколений[1281].
Прекрасным образчиком этого стал мультипроект МЦХ «Взгляд в прошлое». Он состоит из серии инсталляций, в перспективе разбросанных по всему городу и объединенных использованием монокуляров как своего рода «машин времени», переносящих своего зрителя в другие исторические контексты.
Первые четыре такие инсталляции были открыты на территории самого Бабьего Яра в сентябре 2019 года. 27 января 2020 года, в Международный день памяти жертв Холокоста, в Киеве — на проспекте Победы, 10 (возле Министерства образования и науки Украины) — открылась инсталляция Анны Камышан «Взгляд в прошлое. Дерево». Между двумя каменными валунами лежит верхушка дерева — дерева без корней, что символизирует разрыв связи с историей. В камни вмонтированы монокуляры с заряженными в них фотографиями немецкого военного фотографа Й. Хёле[1282]. Это две фотографии, что были сделаны им ровно на этом месте — одна напротив другой. На них можно увидеть тела двух неизвестных людей, убитых в трагические дни сразу же после расстрелов в Бабьем Яру.
Открывать инсталляцию приезжал президент Зеленский: «Мы чтим сегодня всех жертв Холокоста, жертв трагедии Бабьего Яра, всех жертв Шоа». В церемонии по видеосвязи приняли участие президент Израиля Реувен Ривлин, глава Наблюдательного совета МЦХ Натан Щаранский, председатель Американского еврейского конгресса, глава Американского совета мирового еврейства Джон Розен и Борис Забарко, председатель «Ассоциации евреев — бывших узников гетто и нацистских концентрационных лагерей». Автор — киевская художница и архитектор Анна Камышан[1283] — сказала:
Моему дедушке, единственному из семьи, удалось выжить в Холокосте. Все остальные были убиты в Харькове, в Дробицком Яру в 1941 году. Вся жизнь, которая у него была до 11 лет, исчезла, была стерта. Эту хрупкость бытия важно понимать и нам сегодня. Цель этой инсталляции — посреди оживленной улицы хотя бы на мгновение остановить человека, который постоянно спешит по своим делам, дать ему возможность заглянуть в прошлое и почувствовать ценность и хрупкость настоящего[1284].
Мультипроект продолжился инсталляцией Олега Шовенко «Взгляд в прошлое. Кирпич», открытой 12 марта 2020 года — к 60-й годовщине Куреневской трагедии. Она установлена на том месте, где в Бабьем Яру прорвало дамбу и где зародился смертоносный сель.
Памятный знак имеет форму увеличенного в десять раз кирпича с наполненным пульпой «аквариумом» наверху. Он состоит из сотни с лишним разновидностей кирпичей, в том числе знаменитых тугоплавких, из которых строился Киев в течение последних 200 лет. Самый старый кирпич в инсталляции — 1843 года, есть несколько с Зайцевского кирпичного завода, где работал приказчиком Мендель Бейлис. В Бабий Яр пульпу подавали по трубе с Петровских кирпичных заводов, расположенных в Сырце. На один кирпич расходовалось 0,6 литра воды, и в «аквариуме» собрано 600 литров пульпы — примерно столько понадобились бы для создания всех кирпичей из основы памятника. В монумент, как можно уже догадаться, вмонтированы монокуляры, а в них — документальные кадры Куреневской катастрофы, обнаруженные и смонтированные Сергеем Лозницей.
На церемонии открытия выступали мэр Киева Виталий Кличко, первый президент Украины Леонид Кравчук, первый заместитель министра культуры и информационной политики Ростислав Карандеев, и. о. генерального директора НИМЗ Роза Тапанова, автор инсталляции Олег Шовенко и украинский кинорежиссер Сергей Лозница.
Тапанова напомнила, что советская власть замалчивала последствия Куреневской трагедии точно так же, как и правду о расстрелах в Бабьем Яру. Сергей Лозница подхватил эту мысль:
Куреневская трагедия произошла в результате действий, направленных на сокрытие следов другой трагедии, трагедии Бабьего Яра. Одна тирания пыталась скрыть следы преступления другой тирании. Если и разрешено говорить об уроке, который мы вынесли из этого события, следы которого, в свою очередь, тоже были сокрыты, можно сказать, что беспамятство разрушительно не только морально. Попытки закопать нежелательную историю в бетон, пульпу, мусор от строительства «новой светлой жизни» заканчиваются катастрофой. У нас, к сожалению, нет другой истории. Надо иметь мужество, смелость и свободу сказать правду о том, что произошло в нашем городе, в нашей стране в те трагические годы.
Олег Шовенко пояснил, что это — «инсталляция о двух катастрофах: человеческой и природной. В этой трагедии, язык которой — язык канцелярских и инженерных отчетов, нет ни слова о том, что это за страшное место — Бабий Яр. И в данном случае техногенная катастрофа — это о том, что природа вдруг возвращает себе свою первоначальную мощь, которую человек пытался обуздать. Напоминание о том, что бережное отношение и уважение к природе — это не прихоть, но способ выжить. Пульпа в аквариуме — символ подчиненной природы: ежедневно полезной нам, даже пугающе красивой, а через момент — разрушительной»[1285].
Подлинной кульминацией 2020 года стало, однако, 29 сентября — 79-я годовщина трагедии Бабьего Яра. В этот день был открыт впечатляющий арт-объект — аудиовизуальная инсталляция «Зеркальное поле». Это гигантский сферот («Древо жизни»), созданный художником Денисом Шибановым и звукорежиссером Максимом Демиденко. Его конструкция — отражающий небо зеркальный подиум-диск диаметром около 40 м с установленными на нем 10 шестиметровыми колоннами из нержавейки. И колонны, и диск прострелены тысячами пуль того же калибра, что использовались при расстреле в Бабьем Яру[1286]. В результате человек, двигаясь по зеркальному полю, видит свое отражение, как бы иссеченное пулями.
В подиум встроен электроакустический орган из 24 труб, для которого разработан специальный алгоритм перевода имен жертв в звук. Круглосуточно звучат имена жертв, их перекрывают звуки и шумы исчезнувшего мира — архивные записи довоенного Киева, уникальные песни на идише 1920-1930-х годов, другая музыка.
В этот же день, 29 сентября 2020 года, правительство Украины и МЦХ подписали Меморандум о взаимопонимании и сотрудничестве в присутствии президента Украины Владимира Зеленского[1287]. Частно-государственное сотрудничество тем самым вышло на новый — и наивысший за все это время — уровень.
Следующим архитектурным объектом в Бабьем Яру стала 11-метровая символическая синагога «Место для размышлений», открытая 14 мая 2021 года — в День памяти праведников-украинцев, спасавших евреев во время Холокоста[1288]. Это здание-трансформер из векового амбарного дуба и с нарисованным ночным небом на потолке, сфокусированным на 29 сентября 1941 года, — не только место для размышления и молитвы, но и самый настоящий архитектурный шедевр, автор которого — швейцарский архитектор Мануэль Герц (р. 1969)[1289]. В своем раскрытом виде здание напоминает детскую книжку-раскладушку, а ее тугой скрипучий механизм — старинные цепные ворота или корабельный руль[1290]. Такая складнáя, походная память — символ компактности и пластичности, столь востребованных местом и временем своего появления.
МЦХ между тем задумался о своих непосредственных соседях — жителях Сырца, Лукьяновки, Дорогожичей и Куреневки. На протяжении всего лета 2021 года в рамках проекта МЦХ «Соседи» в Сырецком парке шли кинопоказы, лекции, встречи и мастер-классы под открытым небом, а также экскурсии по Бабьему Яру. Руководитель проекта «Соседи» Инга Заславская так объясняет его суть:
Благодаря проекту мы стараемся превратить Бабий Яр и прилегающие к нему территории, которые в период Второй мировой войны стали местом массовых преступлений нацистов, в место живой памяти. Мы хотим объединить наших соседей в сообщество неравнодушных людей, которые будут ответственно относиться к общему публичному пространству и друг к другу[1291].
Между тем на стыке 2020 и 2021 годов коллективный «Антиджойнт», почувствовав раздрай и ослабленность «МЦХ 2.0», он же «Джойнт 3.0», резко усилил свое давление на своего очередного — столь лакомого и, казалось, столь уязвимого — врага. Так, 25 января 2021 года Зисельс в очередной раз рассказал об угрозах, исходящих от «российского проекта» мемориализации Бабьего Яра:
Украинская власть никак не отреагировала на многочисленные обращения культурной и научной общественности, которая выступает против российского проекта мемориализации Бабьего Яра....
На наши обращения не было ни одного адекватного ответа. А таких обращений было много — и в Наблюдательный совет российского проекта в апреле 2020 года, и к Президенту, и к мэру, и к руководителю правительства.
Последние два обращения, осенью и в декабре, касались строительства синагоги... Было письмо от руководителя Департамента охраны государственности СБУ Анатолия Дублика к министру Ткаченко, в котором подчеркивалось, что проект строительства синагоги может иметь очень негативные последствия для Украины. Проблема не в синагоге, а в конфликтогенности, которую могут использовать в первую очередь Россия, ФСБ и пророссийские силы в Украине. И мы уже видим, как они это используют...[1292]
Синагогу между тем открыли, мир ею восхитился, признал, а негативные последствия от этого события для Украины ровно ничем себя не обнаружили: победа осталась за МЦХ. Но это была победа не над «Анти-Джойнтом» с его навязчивыми национальными комплексами. Это была победа принципа «строить» над принципом «поломать», победа творческого начала над энтропией суеты.
«Анти-Джойнт» в своих первых сражениях особенно был силен в создании и продвижении петиций и коллективных писем. Кульминацией этой практики можно считать майское, 2020 года, «Обращение украинской культурной и научной общественности относительно мемориализации Бабьего Яра», адресованном президенту В. Зеленскому, премьер-министру Д. Шмыгалю и мэру Киева В. Кличко[1293].
Авторы, в частности, требовали от адресатов способствовать скорейшему завершению работы над «Концепцией» и вынесению ее на широкое общественное и международное обсуждение, а затем — на утверждение Кабинетом министров Украины, беря ее за основу для реализации государственных мер по мемориализации Бабьего Яра, выделения бюджета и т. п. Определить НИМЗ как базовое государственное профильное учреждение, ответственное за непосредственную реализацию утвержденных мер. Провести полную структурную реорганизацию НИМЗ, создать при нем Наблюдательный совет с участием, на паритетных началах, представителей украинского гражданского общества, государственных институтов, научного сообщества и меценатов, для последних — точнее, для их пожертвований — будет открыт, уж так и быть, специальный счет. Приведенный таким образом в полный порядок НИМЗ для верности предлагается снова переподчинить УИНП. На любое новое строительство в Бабьем Яру и на прилегающих к нему кладбищах и заповедных территориях предлагается ввести мораторий.
Единожды в этом письме поминается и МЦХ — но не как альтернативный проект, а как объект предлагаемой проверки законности решений о предоставлении ему земельных участков в аренду. Однако никакого официальной реакции инициаторы письма снова не получили.
Их противники, к слову, стали перенимать опыт своих оппонентов. 17 февраля 2021 года на сайте МЦХ появляется открытое для подписания обращение еврейских организаций и общественности к депутатам горсовета и мэру Киева в поддержку Мемориального центра Холокоста «Бабий Яр» — прием, к которому ранее прибегал исключительно «Антиджойнт»:
Мы вынуждены обратиться к вам в связи с очень тревожными новостями, которые наблюдаем в последние дни в публичном дискурсе вокруг проекта создания мемориала Холокоста в Бабьем Яру.
Серьезное беспокойство вызывает навешивание политических ярлыков на мемориал и попытки использования темы чествования памяти жертв Бабьего Яра в политической борьбе.
Мы призываем все политические силы прекратить спекуляции на теме Холокоста, прекратить разделять евреев, у которых погибли родственники от Шоа, на правильных и неправильных. Использовать память о такой трагедии в политической борьбе нельзя.
Нам известно об инициативах и работе Мемориального центра Холокоста «Бабий Яр», и мы хотим заявить о поддержке его создания. Мы также знаем и хотим обратить внимание на то, что мемориал поддерживают ключевые международные институции, которые занимаются вопросом памяти о Холокосте...
Работу Мемориального центра Холокоста «Бабий Яр» поддерживала и поддерживает государственная власть. В 2016 году его основание официально лично инициировал Президент Петр Порошенко. А 29 сентября 2020 года украинское правительство и Мемориальный Центр Холокоста «Бабий Яр» подписали Меморандум о взаимопонимании и сотрудничестве в присутствии Президента Украины Владимира Зеленского...
Бабий Яр — это символ страшной трагедии в истории еврейского народа и Украины. Поэтому все, что связано с этим проектом, привлекает внимание всех граждан Украины и всего международного сообщества в целом.
Мы видим волну манипуляций, которая искусственно создается вокруг ситуации с выделением трех земельных участков в Бабьем Яру, два из которых являются частью уничтоженного советской властью еврейского кладбища. Мы призываем вас проголосовать единогласно за это решение, демонстрируя таким образом уважение к погибшим и их памяти.
И далее — подписи Якова Дов Блайха, главного раввина Киева и Украины, Меира Цви Стамблера, председателя Совета Федерации еврейских общин Украины, главных раввинов всех остальных областей Украины, руководителей и членов многих еврейских светских организаций и просто частных лиц. Всего — более 250 подписей![1294]
Кстати, оба конкурентных исторических нарратива — как от Беркофа, так и от Нахмановича, весьма сырые каждый сам по себе — непримиримых концептуальных расхождений между собой не содержат. Напротив, частично они даже дополняют друг друга, так как в «Нарративе» нет концепции места, не прописана коммеморативно-прагматическая часть и т.д.
Нарочитое противопоставление «Концепции» «Нарративу» как эксплицитно «украинского» проекта эксплицитно «русскому» стало фирменным приемом специфической политизированной полемичности движения «Евреи за Украину»[1295].
Натяжкой, кстати, является и тот тезис, что «украинский» проект, в отличие от «русского» — олигархического, — является сугубо государственным. Зисельс в одном из интервью охотно сообщает:
В течение года эта концепция была создана. Я знаю эту концепцию, я помогал этим ученым ее ну не то, чтобы создавать — я не ученый, но помогал различными действиями ее поддерживать: создал небольшой еврейский фонд, чтобы способствовать развитию этого проекта[1296].
Спокойное обсуждение, внесение корректив и попытка синтеза концепций были бы — в отсутствие политического давления — вполне возможны. И уж точно были бы они продуктивнее всех вербальных громов и молний по поводу того, «чей» тут Холокост и «чей» это лик проступает за обнадеживающим бюджетом.
В этой связи тем удивительней и огорчительней было непримиримое отношение авторов «Концепции» к МЦХ как к коллективу, профессионально работающему в общем поле памятования Бабьего Яра.
Но ни «Нарратив», ни МЦХ почти не упоминаются на страницах «Концепции». А если упоминаются, то не как потенциальный партнер, а как очередное — уже третье по счету! — вражеское воинство и нашествие в череде нечистых панъеврейских покушений на святую украиноцентричную концепцию Холокоста. И еще как неприятная и сеющая национальную рознь инициатива российских олигархов (даром что еврейского происхождения) и даже — как российская агрессия против Украины! A la guerre comme а la guerre!
В этом скандальном противостоянии — то молчаливом, то громогласном — точку, наконец-то, решил поставить президент Украины[1297]. Открывая 13 июля 2021 года Всеукраинский форум «Украина 30. Гуманитарная политика», Зеленский призвал превратить Бабий Яр из места забвения в достойное место памяти[1298]. Он сказал, что подписал указ о мероприятиях к 80-й годовщине трагедии Бабьего Яра и о дополнительных мерах по дальнейшему развитию НИМЗ. На форуме выступили Илья Хржановский (девиз: «Невозможно делать просто стандартный музей, нужно делать место, где люди смогут встретиться и соединиться с историей») и Марина Абрамович, представившая свой арт-объект («Хрустальная стена плача»), который готовила к юбилею.
Как же она прошла, 80-я годовщина трагедии?
...Киев, стык сентября и октября 2021 года — настоящее бабье лето, каштаны под ногами.
Прекрасный столичный город по-над прекрасной и широченной («редкая птица...») рекой.
Силуэт города, увы, подпорченный 30-этажными стаканами-человейниками, вбитыми, словно сваи, в небесный пейзаж. Но глаз на них не задерживается, а спешит на свой праздник к золотым и зеленым склонам и куполам — Владимирская Горка, Лавра, Софийский, Михайловский, Андреевский соборы!.. Не надивишься великаньим ступеням, ведущим на хоры пустой Кирилловской церкви, как и дышащей живизне удивленных ликов на врубелевских фресках.
И решительно не укладывается в голове, что где-то совсем рядом — и Бабий Яр, и Сырец — вся эта топография и геоморфология киевского фрагмента Холокоста! Что здесь, совсем рядом, в овраге были уже расстреляны десятки тысяч евреев — невероятные, но сосчитанные 33 771 за два дня, а потом — еще не меньше 10-15 тысяч из числа евреев-военнопленных из дулага на Керосинной и тех, кого похватали дворники и полицаи.
Эпицентром памятования стал, естественно, Киев[1299], а ее главными (хоть и не единственными) операторами — офисы президента Украины и МЦХ: высшая из ступеней частно-государственного партнерства и многообещающий союз, синтезирующий административные, спонсорские и творческие ресурсы.
Нелишне заметить, что накануне юбилея Владимир Зеленский подписал закон «О предотвращении и противодействии антисемитизму в Украине», принятый Верховной Радой 22 сентября. Закон содержал дефиницию понятия «антисемитизм» и предусматривал создание механизма для противодействия ему и предотвращения его проявлений для защиты прав человека, предотвращения случаев ксенофобии, расизма и дискриминации[1300].
Из внекиевских сентябрьских событий, прямо посвященных 80-летней годовщине, первой в поле зрения попала небольшая онлайн-конференция 9 сентября, организованная Национальным музеем итальянского еврейства и Шоа в Риме.
12 сентября торжественное заседание, посвященное 80-й годовщине трагедии Бабьего Яра, провел Кнессет Израиля. Дважды отметился и Яд Вашем, вывесивший на своем сайте небольшую подборку чудом сохранившихся фотографий тех, кто погиб в Бабьем Яру.
В России откликов на это 80-летие тоже негусто: подборка на сайте РГАСПИ неизвестных документов из фондов архива под шапкой «Урочище Бабий Яр»[1301] и серия статей и публикаций П. Поляна в «Литературной газете» и в «Новой газете» в июле — октябре[1302]. И, уже несколько позже, в январе 2022 года (в рамках «Недели памяти»), интернет-страничка проекта «Хроники катастрофы» Российского еврейского конгресса[1303].
В Германии накануне юбилея вышел спецвыпуск берлинского журнала «Osteuropa»: «Babyn Jar: der Ort, die Tat und die Errinerung» («Бабий Яр: место, преступление и память»)[1304]. Номер, надо сказать, замечательный — любовно задуманный, со вкусом проиллюстрированный и профессионально сделанный. Вслед за добротной вводной статьей Б. Хоппе идет первый блок материалов — статья Ф. Дэвис о судебных процессах против палачей Бабьего Яра и свидетельство Д. Проничевой на Дармштадтском процессе, сделанное 29 апреля 1968 года (публикация К. Беркофа). Второй блок — о послевоенной судьбе Бабьего Яра как мемориального пространства и о разыгрывающихся вокруг него войнах памяти. Ее открывает соответствующая обзорная статья (В. Гриневича), а продолжают статья И. Петровского-Штерна о единении украинских диссидентов и еврейских активистов вокруг митингов в Бабьем Яру в 1966 году — на 25-летие Бабьего Яра (к статье примыкает публикация речи И. Дзюбы «Против ненависти», произнесенной в этот день), Д. Баджор («Ссора из-за Бабьего Яра. Мемориальный центр или Диснейленд Холокоста?»). Третий блок — о многообразии творческой рефлексии на трагедию Бабьего Яра: Д. Реппенинг разбирает музыкальные интерпретации в их ретроспективе, К. Петровская — семейные воспоминания как источник собственной прозы, К. Ботанова — фильм С. Буковского «Продиктуй свое имя по буквам» и, наконец, С. Марголина — о романе А. Кузнецова.
Кроме того, Посольство ФРГ и Гете-Институт в Киеве приняли участие в проекте «Один камень, одна жизнь — 80 камней преткновения для Киева», инициированного Украинским центром изучения Холокоста (директор А. Подольский) и поддержанного мэром Киева. В проекте, с которым, однако, стряслась накладка.
27 сентября 2021 года тревогу забил все тот же бдительнейший Эдуард Долинский:
Внимание!.. 30 сентября в Укринформе состоится пресс-конференция, в которой принимают участие посол Германии, мэр Кличко и Анатолий Подольский. Участники расскажут о проекте немецкого посольства «Один камень, одна жизнь — 80 камней преткновения для Киева» при поддержке мэра Киева, Goethe-Institut в Украине и вышеупомянутого активиста.
В рамках этого проекта в Киеве на улице Братской (Подол) будет установлен камень в честь нацистского коллаборанта Багазия. 29-30 сентября 1941 года Багазий был замбургомистра Киева и непосредственно участвовал в организации массового убийства евреев. Кроме этого, Багазий вместе с другими членами ОУН — организатор украинской вспомогательной полиции Киева — одного из ключевых инструментов Холокоста, и газеты
«Украинское слово», призывавшей к убийству евреев. Впоследствии был назначен бургомистром. Занимался грабежом еврейского имущества, раздавал квартиры убитых евреев. В 1942 году расстрелян нацистами[1305].
Узнав о скандале, посольство Германии спешно убрало с сайта упоминание о своем «соучастии» в установке памятного знака Багазию, сообщив, что его биография недостаточно изучена, и тем самым признав, что одного лишь факта расстрела немцами недостаточно для глорификации как антинациста.
Очень похожий скандал однажды уже был — в 2017 году, когда УИНП выставил на посвященной Бабьему Яру всепогодной экспозиции на Крещатике (куратор — В. Нахманович) стенд, посвященный Ивану Рогачу — деятелю ОУН и редактору газеты «Украинское слово», на страницах которой, в том числе и из-под его, Рогача, пера, выходили антисемитские тексты и призывы к уничтожению евреев, а также и русских. Немцы, не моргнув, расстреляли и его.
Владимир Вятрович, тогдашний директор УИНП, признавая, что оуновцы причастны к уничтожению евреев, оправдывал появление стенда так:
Должны ли мы игнорировать этот факт из-за того, что Рогач писал в 1941-м? Нет. Должно ли упоминание о нем свидетельствовать о том, что мы считаем его тезисы правильными и достойными подражания? Нет, ни в коем случае. Мы говорим лишь о том, что Иван Рогач был в числе расстрелянных на земле Бабьего Яра[1306].
Это в 2017 году в Киеве, при Порошенко, а вот что было в 2020 году в Галиции, но уже при Зеленском. Там полиция Ивано-Франковской области потребовала у еврейской общины Коломыи копию ее устава, а также список ее членов из числа студентов с их телефонами и адресами. Полицейские объяснили свое требование тем, что борются с транснациональными и этническими организованными группами. Глава общины Яков Залищикер ответил полицейским, что церковь в Украине отделена от государства, что устав есть в госреестре, а персональные данные членов общины можно получить только при открытых уголовных делах[1307].
Но разве не пора уже насторожиться?..
...В самом же Киеве мероприятия растянулись на весь сентябрь и на пол-октября.
Первыми, еще в начале сентября, включились музеи города: в масштабном Музее истории Украины во Второй мировой войне открылась выставка «Холокост», а в скромнейшем Булгаковском на Андреевском спуске — выставка, посвященная Глаголевым-Егорычевым и Кончаковским-Листовничим — домохозяевам или соседям семьи Булгаковых по этому дому. В годы войны они спасали киевских евреев, в особенности отец Алексей Глаголев, чей приход находился на Подоле. Многие из них удостоены почетного звания «Праведника народов мира» (реестр ведется в Яд Вашеме, на Украине более 250 таких праведников) или учрежденного Ильей Левитасом звания «Праведника Украины» и «Праведника Бабьего Яра» (таких более 2500 человек).
1 сентября в МЦХ состоялась панельная дискуссия «Уроки Бабьего Яра: история, память и наследие», организованная совместно с брюссельским Домом Европейской истории.
15 сентября несколько сот человек, многие с портретами своих убитых родственников, собрались на митинг-реквием, созванный Вадимом Рабиновичем — народным депутатом Украины и сопредседателем партии «Оппозиционная партия — За жизнь»:
Если бы мы обладали духовным зрением, то мы боялись бы сюда — в Бабий Яр — подойти. Пролитая в этом месте кровь невинных мужчин, женщин, детей, стариков еще долго будет взывать к отмщению. Мы не допустим повторения этой истории, фашизм никогда не поднимет голову, а если и попытается, то мы тут же ему «отрубим голову»! Я не верю в Украину, которая не помнит Бабий Яр.
Украина же — в лице Нацбанка — ответила ему, увы, через губу: «Да помню, помню я, отстань! И не забывай: это вам не еврейский Бабий Яр, а наш — украинский». 27 сентября 2021 года Нацбанк ввел в обращение две однотипные памятные нейзильберные монеты, достоинством в 10 и 5 гривен, посвященные 80-й годовщине трагедии в Бабьем Яру. Из аннотации пресс-службы Нацбанка:
На аверсе монеты размещен: малый Государственный Герб Украины (справа), под которым вертикальная надпись под углом «Україна»; слева номинал — 10 гривень (вертикально под углом); в центре на фоне концентрических кругов, напоминающих мишень, и фрагмента топографического изображения Бабьего Яра, напоминающего струйки крови, — стилизованная композиция — пронизанное пулей сердце; надписи: БАБИН ЯР 1941 (вверху полукругом), год чеканки монеты 2021 (внизу).
Монета номиналом в 10 гривен из серебра посвящена 80-й годовщине трагедии, которая произошла в урочище Бабий Яр в Киеве во время Второй мировой войны. С сентября 1941 года до конца сентября 1943-года это было место расстрелов и захоронений. Более 100 000 людей были убиты здесь нацистами, жертвами которых стали преимущественно евреи <sic!>, а также украинцы, ромы, представители других национальностей[1308].
Евреи («преимущественно евреи») наличествуют только в аннотации, на самих монетах еврейской визуальности нет. «Анти-Джойнт» это ожидаемо пропустил, а вот в МЦХ аверс заметили и даже немного возмутились — как попытке рассказать историю Холокоста без упоминания о евреях[1309].
Днем раньше, 26 сентября, на Крещатике, 22 — все у того же Главпочтамта и «Украинского Дома» — открылась уличная выставка о Холокосте и Бабьем Яре, подготовленная Центром иудаики Киево-Могилянской академии[1310].
27 сентября на лайтбоксах между эскалаторами станции метро «Дорогожичи» зажглась экспозиция из 84 снимков фотографа Антуана д’Агаты и 42 цитат из (sic!) Джонатана Литтелла.
29 сентября — собственно, главный мемориальный день — был отмечен всеукраинским «Уроком памяти» о Холокосте (коллаборации МЦХ с Мин-просом Украины).
29-30 сентября в Бабьем Яру, в районе советского монумента и оуновского креста состоялись памятные церемонии, организованные УИНП, НИМЗ, ИИУ НАНУ и Всемирным конгрессом украинцев. 29 числа в 10 часов утра на два дня был зажжен огонь памяти, а вечером состоялась межконфессиональная молитва с участием Митрополита Киевского и всея Украины Епифания, главы Украинской Греко-Католической церкви о. Святослава и главного раввина Киева и Украины Моше Реувена Асмана. (Номинально ОУН тут не засвечен, но именно такое памятование именно в этот — «еврейский» для всего мира — день само по себе живо напоминает концепцию Б. Червака о перехвате коммеморативной инициативы в овраге: осталось только дождаться такого президента, который начнет свой главный «бабьеярский» день с межконфессионального амвона, или — еще лучше — такого, который этим и ограничится!)
30 сентября на территории заповедника «Бабий Яр» прошел музыкально-поэтический перформанс режиссера Олега Липцына по книге Марианны Кияновской «Бабин Яр. Голосами».
И в тот же вечер — презентация в Доме актера антологии стихов о Бабьем Яре «Овраг смерти — овраг памяти». Антология двуязычна (стихи по-русски и по-украински), выпущена двумя издательствами (МЦХ и «Дмитрий Бураго»), состоит из двух книг — собственно антологии и книги эссе Павла Поляна о Бабьем Яре «Гулкое эхо» как своеобразного послесловия-комментария к стихам. Составителей тоже двое — П. Полян и Д. Бураго. В антологию включено 133 стихотворения на русском и украинском языках 95 авторов и переводчиков с идиша.
Выделяются два пика творческой активности. Первый — это 1940-е годы, когда 16 авторами было написано более 20 стихотворений, две трети из них — по-русски. Украинские поэты активизировались в 1960-е и 1970-е годы, когда между ними и русскими поэтами наблюдался фактический паритет. Взрывной всплеск внимания к Бабьему Яру произошел в 1990-е годы, когда количество посвященных ему стихов почти вдвое превзошло результат 1940-х годов. Это связано как с круглой юбилейной датой — 50-летнем расстрела в 1991 году, так и с распадом СССР, раскрепостившим творческий дух, снявшим табу с темы Холокоста и вырвавшим цензурный поводок у государства. Зато, кажется, сошел с дистанции идиш: после 1990 года переводы уже не встречаются — и, кажется, не потому что оригиналы не переводились, а потому что не писались.
С первым томом в руках выступали его составители и некоторые авторы-поэты, в частности Семен Заславский и Алексей Зарахович. Бесспорной кульминацией вечера стало исполнение украинской певицей Еленой Гончарук «Колыбельной для Бабьего Яра» Ривки Боярской[1311].
Сама презентация была смазана (чтобы не сказать — омрачена и испорчена) рефлекторным решением Хржановского придержать второй том как источник возможного раздражения «украинской улицы» и презентовать только первый. Второй же том был де-факто «реабилитирован» лишь в ноябре 2021 года, но ни единого упоминания об антологии на сайте МЦХ так и не появилось.
С такой самоцензурой, перестраховкой и почтением к родовым комплексам «младонационализма», с таким неуважением к работе над книгой — никакой условный Зисельс не нужен! Это была самая настоящая цензура, ничем не отличающаяся от невыдачи российским Минкультом периода Мединского прокатных удостоверений фильму Хржановского «Четыре» или четырем (sic!) его фильмам из семейства «Дау».
Нехорошего символизма и иронии добавляли еще арест и заточение в совершенно пустом складе МЦХ всего тиража второго тома. Книги повынимали из родных коробочек и положили на полку: чем не реметафоризация известного советским киношникам выражения: «положить на полку»? Ни один экземпляр тысячного тиража так и не был никому продан. Лишь несколько десятков авторских и издательских экземпляров разлетелись по узкому кругу неслучайных коллег.
3 октября около тысячи человек прошли «Маршем памяти жертв Бабьего Яра» по скорбному еврейскому маршруту 1941 года — традиция, заново выросшая из пятилетней давности инициативы Евгения Городецкого, украинско-немецкого поэта и бизнесмена, и Дмитрия Юринова. С 7 по 17 октября в киевской еврейской библиотеке им. Ошера Шварцмана проходила выставка «Потерянная жизнь. Память», посвященная 30-летней истории легендарного памятника «Менора»[1312].
Центральными же для всей программы стали события 5 и 6 октября.
5 октября состоялась научная конференция МЦХ «Массовые расстрелы Холокоста как уголовные преступления» в Государственной медицинской библиотеке с участием Патрика Дебуа, Мартина Дина, Александра Круглова, Андрея Уманского, Александра Радченко и др.[1313], а также презентация украинского перевода книги Бориса Забарко «Мы хотели жить...» (назавтра там же презентовались и «Благоволительницы» Литтелла по-украински)[1314].
В тот же день был официально запущен аудиопроект «29/09» — интерактивное спектакль-приложение «Бабий Яр», с помощью которого можно услышать и увидеть события прошлого, передвигаясь по территории памяти Бабьего Яра». Автор спектакля — Михаил Зыгарь[1315], известный российский журналист и основатель «Мобильного театра-студии “История будущего”», сказал: «Наш спектакль не только о событиях в Киеве, но в целом об одном дне — 29 сентября 1941 г. Во время спектакля, когда вы пройдете по улице Ильенко и зайдете в парк — путь, которым шли евреи 29 сентября, — вы услышите не только их голоса, но параллельно и голоса людей, ничего не знающих о произошедшем; голоса жителей Киева, которые просто сидят у себя дома и не подозревают, что происходит в этот момент. До них доносятся какие-то противоречивые слухи, но в целом город ничего не знает; люди не сразу начинают подозревать, что происходит что-то страшное»[1316].
6 октября утром состоялась встреча гостей юбилея и журналистов с теми членами Наблюдательного совета Центра, которые приехали в Киев или живут в нем. Каждый из них говорил о себе — о том, что лично его связывает с проблематикой Бабьего Яра или, шире, Холокоста (у певца Святослава Вакарчука, например, отец в годы войны спас двух евреек). И все они дружно, в один голос, говорили о том, насколько они за историческую правду и за объективацию нарратива, за то, чтобы в Киеве возник не рядовой, не проходной музей Холокоста, каких уже много в мире, а самый лучший, самый уникальный, самый современный — такой, что привлечет и новое молодое поколение. И еще о том, какие надежды они возлагают на креативность арт-директора Хржановского и компетентность его команды. Журналисты, разумеется, докапывались про деньги и про «Русский мир», но почти не интересовались гештальтом будущего мемориала.
Вечерние программы обоих супердней проходили в огромном пластиковом шатре-коконе, выстроенном вокруг «Меноры». 5 октября здесь состоялись две украинские премьеры — опуса «In Memoriam» (2020) всемирно известного киевского композитора Валентина Сильвестрова (в исполнении Киевского камерного хора под руководством Миколы Гобдыха) и документального фильма Сергея Владимировича Лозницы (р. 1964) «Бабий Яр. Контекст», выпущенного в предвоенном 2021 году голландской компанией «Atoms & Void» при поддержке МЦХ и премированного в том же году в Каннах.
Перед показом выступили министр культуры и информационной политики Украины Александр Ткаченко, зачем-то назвавший расстрелянных нацистами в Бабьем Яру «жертвами тоталитарных режимов» (sic!)[1317], и сам Лозница, сказавший (по-русски), что надеется на дискуссию, которую породит фильм.
Дискуссию он, действительно, получил, правда, еще и с травлей в придачу[1318].
Остановимся на самом фильме.
«Контекст» тут, собственно, жанровая идентификация, перенос акцента с демонстрации контента на его композицию. Лозница мыслит себя не человеком-глазом с киноаппаратом а-ля Дзига Вертов, а композитором за современным монтажным столом.
Лозница стремится восстановить и передать зрителю всю суть и весь ужас трагедии 29-30 сентября 1941 года косвенно — через пустоты и лакуны, выстраивая и разворачивая строгую временную последовательность аналогичных событий, как тех, что предшествовали «акции», так и тех, что следовали за ней! Поскольку и при таком подходе чистых кинодокументов на всю эту цепь не хватало, три центральных звена даны в фильме иначе — статично и замедленно, с помощью серий фотокадров, рассказывающих о том, что бывает перед расстрелом («фотосессия» в Лубнах, где сам расстрел был в октябре), и о том, что было реально после в самом Бабьем Яру (знаменитая «ландшафтная» фотосессия военкора Хёле с самим оврагом смерти и вещами убитых).
Сразу за ними еще один некиношный блок — намеренно, ради абсолютной ясности растянутая титр-цитата из очерка Василия Гроссмана «Украина без евреев» (1943). Привожу ее здесь в такой же графике, в какой она медленно проплывала в титрах:
Нет евреев на Украине.
Всюду — в Полтаве, Харькове,
Кременчуге, Борисполе, Яготине —
во всех городах и в сотнях местечек,
в тысячах сел ты не встретишь черных
заплаканных девичьих глаз,
не услышишь грустного голоса
старушки — не увидишь смуглого
личика голодного ребенка.
Безмолвие. Тишина.
Народ злодейски убит.
Убиты старые ремесленники,
опытные мастера: портные,
шапочники, сапожники, медники,
ювелиры, маляры, скорняки,
переплетчики; убиты рабочие —
носильщики, механики, электромонтеры, столяры, каменщики, слесари; убиты балаголы, трактористы, шоферы, деревообделочники; убиты водовозы, мельники, пекари, повара; убиты врачи — терапевты, зубные техники, хирурги, гинекологи; убиты ученые — бактериологи и биохимики, директора университетских клиник, учителя истории, алгебры и тригонометрии; убиты приват-доценты, ассистенты кафедр, кандидаты и доктора всевозможных наук; убиты инженеры — металлурги, мостовики, архитекторы, паровозостроители; убиты бухгалтеры, счетоводы, торговые работники, агенты снабжения, секретари, ночные сторожа; убиты учительницы, швеи; убиты бабушки, умевшие вязать чулки и печь вкусное печенье, варить бульон и делать струдель с орехами и яблоками, и убиты бабушки, которые не были мастерицами на все руки — они только умели любить своих детей и детей своих детей; убиты женщины, которые были преданы своим мужьям, и убиты легкомысленные женщины; убиты красивые девушки, ученые студентки и веселые школьницы; убиты некрасивые и глупые; убиты горбатые, убиты певицы, убиты слепые, убиты глухонемые, убиты скрипачи и пианисты, убиты двухлетние и трехлетние, убиты восьмидесятилетние старики с катарактами на мутных глазах, с холодными прозрачными пальцами и тихими голосами, словно шелестящая бумага, и убиты кричащие младенцы, жадно сосавшие материнскую грудь до последней своей минуты.
Все убиты, много сотен тысяч — миллион евреев на Украине.
Это не смерть на войне с оружием в руках, смерть людей, где-то оставивших дом,
семью, поле, песни, книги, традиции, историю.
Это убийство народа, убийство дома, семьи,
книги, веры. Это убийство древа жизни,
это смерть корней, не только ветвей и листьев.
Это убийство души и тела народа,
убийство великого трудового опыта,
накопленного тысячами умных,
талантливых мастеров своего дела
и интеллигентов в течение долгих поколений.
Это убийство народной морали,
традиций, веселых народных преданий,
переходящих от дедов к внукам.
Это убийство воспоминаний и грустных песен,
народной поэзии о веселой и горькой жизни.
Это разрушение домашних гнезд и кладбищ.
Это уничтожение народа,
который столетиями жил
по соседству с украинским народом,
вместе с ним трудился, деля радость и горе
на одной и той же земле.
Все это призвано передать хотя бы толику того оцепенения, которое охватывало жертв. Сам Лозница мнимо бесстрастен: бремя волнения и переживания он перекладывает на зрителя, заставляя его широко разверзнуть глаза и открыть сердце. Передает в абсолютной тишине или, лучше сказать, немоте.
Во всех остальных блоках звук есть: слышны или голоса (подреставрированные, разумеется) держащих речь людей, или воссозданный с помощью звукового дизайна фон: шумы самолета, грохот взрывов, лязг гусениц, треск огня, человеческий говор. Из именных «голосов» особо выделю генерал-губернатора Франка в Лемберге в июле 1941 года, генерал-лейтенанта Хрущева и полковника Армии Крайовой (sic!) Филипповского во Львове в июле 1944 года, а также участников процесса над нацистскими преступниками в Киеве в 1946 году — одного из обвиняемых (Изенмана) и трех свидетелей (Артоболевского, Оначко и Проничевой).
Превосходна работа с немецкими, российскими и прочими архивами[1319]. Главные находки — из Красногорска, из Штутгарта и из частного архива Карла Хопкинса. Иные сцены — натягивание вместо галифе брюк только что отпущенным из немецкого плена и немного стесняющимся оператора солдатом-украинцем или же подача бабами-украинками соответствующих заявлений на своих (или как бы «своих») мужиков — могли бы даже смахивать на постановочные, когда б не полная невозможность для какого угодно режиссера, хоть с самой маниакальной страстью к доподлинности, подобрать такие «декорации», а для артиста — «сыграть» это самое смущение.
И то: что может быть правдивей и художественнее документа?!
Война — это сущий ад, говорят кадры. Горящие избы, взорванные дома, дым до небес, горы убитой техники, груды искореженного металла, горы не преданных земле трупов и — визуально едва ли не самое страшное — мириады мух над мертвыми лицами.
Сопоставляя, сводя разные источники, Лозница попытался придать им некий объединяющий композиционный ход. И несколько раз ему такие закольцовки удались. Укажу на три из них.
...Ах, как сдирали, веселясь, и как рвали портреты «жидобольшевика Сталина», как наклеивали на тумбы и на трамваи клейстером портреты «Гитлера-освободителя»! Точно так же весело рвали и сдирали потом портреты фюрера, крушили обухом топора немецкие дорожные указатели, нежно рисовали кисточкой и устанавливали свои знаки.
Или другой кейс. Август 1941 года, советская кинохроника. Киевляне роют за городом противотанковые рвы, насыпают мешки песком или землей, а красноармейцы строят из них фортеции на улицах города, увенчивая их противотанковыми ежами. 19 сентября, немецкая хроника. Танки движутся по той же улице, аккуратно объезжая оставшиеся почти не тронутыми фортеции и ежи.
И третий. Даже архетипы антисемитизма как бы случайно, но внятно проявились и сполна раскрыли себя. Вот молодой, даже симпатичный ефрейтор Ганс Изенман, четко, по-военному, без запинки и без эмоций отвечающий на вопросы судьи о его участии в одном из расстрелов евреев во Львове: «Яволь! Значит, так: шестеро из нас стреляют (пулемет, два автомата, три карабина), другие шестеро охраняют, потом меняемся». — «Сколько я убил лично? 120». Это же шестеренка, винтик приказательно-исполнительной машины! Личного, может быть, и вовсе ничего (под такое пытался в Иерусалиме косить и сам Эйхман).
А вот патриоты-«львовяне» образца 30 июня 1941 года — мужчины, женщины и даже дети (sic!), истово, с палками гоняющиеся за евреями и еврейками по тюремному двору (евреев заставили тогда выносить трупы жертв НКВД из подвалов тюрьмы «Бригидки», среди убитых чекистами были и евреи) и по всему городу, с наслаждением забившие тогда несколько сот ненавистных жидов.
Чувствуете разницу? Только не спешите с выводом, кто тут кого страшней. Еврейку Дину Проничеву, пришедшую в Бабий Яр, украинский хильфсполицай признал за украинку и, выведя из очереди за смертью, подсадил к группе таких же, как она (или не таких же, а настоящих) украинцев, чтобы отпустить их вечером домой. Но приехал под вечер немецкий офицер, справился об этой группе и... приказал всю ее (т.е. украинцев!) немедленно расстрелять. Что и было сделано — такими, как Изенман! (Единственная привилегия для такой, как Проничева, — не раздеваться перед смертью догола).
Кончается фильм своего рода постскриптумом — сообщением о решении Киевского горсовета от 2 декабря 1952 года о замыве Бабьего Яра пульпой из отходов кирпичного завода. Мы видим и саму пульпу, вяло текущую из трубы, и зловещее склизкое озеро, почти уже заполнившее грязью овраг, осталась разве что верхняя кромка — неширокая, но еще узнаваемая!
Подготовленный зритель уже понимает, чём все это скоро кончится — техногенной Куреневской катастрофой, грязевым селем 13 марта 1961 года, т.е. новой бедой. Эта сочащаяся пульпа в трубе — такая же манифестация убийственной рукотворной стихии, что и пламя из кадров военных пожарищ.
Своего рода продолжением — точнее, ответвлением — «Бабьего Яра. Контекста» Сергея Лозницы стал другой его фильм — «Киевский процесс». 106-минутный черно-белый фильм, созданный той же компанией и при поддержке МЦХ. Работа над фильмом началась весной 2021 года, а премьера состоялась в сентябре 2022 года на Венецианском кинофестивале (внеконкурсная программа).
«Киевский процесс» — это суд над немецкими военными преступниками, прошедший в Киеве с 17 по 28 января 1946 года[1320].
В распоряжении режиссера оказались уникальные архивные кадры, позволяющие погрузить зрителя прямо в атмосферу суда, проходившего в зале Киевского окружного дома офицеров (и тут опять «фирменный» аудиодизайн). Лозница реконструировал, точнее, перекомпоновал, все ключевые моменты судоговорения: обвинительное заключение прокурора, выступления обвиняемых и свидетелей, приговор судей, реакцию публики и подсудимых. Если в исходниках подсудимые и свидетели говорят последовательно, в логике судоговорения, то Лозница развел их в две сплошные отдельные группы, что создало эффект концентрации эмоций.
Кончается фильм кадрами, уже знакомыми по «Бабьему Яру. Контексту» — съемками публичной казни 12 приговоренных к смерти генералов и офицеров. Это произошло 29 января — назавтра после вынесения вердикта — на площади Калинина (нынешний Майдан Незалежности) — при стечении двухсот, если верить оценкам, тысяч народа. Жертвы Бабьего Яра составили бы в таком случае около пятой части этой неоглядной толпы — масштабируйте в кадре сами.
Сгонять их сюда не пришлось — все пришли сами и, несмотря на зиму, загодя. Публичная казнь была для них не только исполнением приговора, но еще и театральным зрелищем, варварство которого не казалось им чрезмерным на фоне войны, в которой самим им посчастливилось уцелеть.
Важнейшим же стал день 6 октября, отмеченный и музыкальным, и политическим «хитами». Прежде всего — это 13-я симфония Дмитрия Шостаковича «Бабий Яр» — в исполнении Немецкого симфонического оркестра под управлением Томаса Зандерлинга и при солисте-басе Альберте Домене. Знаковое событие и, с точки зрения «вечности», — центральное во всем юбилее. Тут ведь та же история, что и с песней на стихи Дриза, — всего лишь второе исполнение симфонии в столице Украины! Товарищи Хрущев, Коротченко, Шелест, Подгорный, Щербицкий и иже с ними заерзали бы в гробах, когда б узнали, что великие — но столь им ненавистные — слова Евтушенко и ноты Шостаковича прозвучали прямо здесь — «над Бабьим Яром»!
Во время исполнения симфонии на боковых панелях сцены медленно перемещались вверх, сменяя друг друга, столбцы имен тех, кто был расстрелян в Бабьем Яру — симфония уже отзвучала, а мартиролог только-только перебрался из буквы «Г» в букву «Д»[1321].
Между тем на сцену выходили мировые виртуозы — виолончелист Миша Майский и скрипач Гидон Кремер со своим «Балтика кремерата». По сути, они были на разогреве у совсем другого «хита» — политического. А именно — выхода к «Меноре» и к микрофону президентов трех неслучайных стран — Украины, Израиля и Германии[1322]. Владимир Зеленский, Ицхак Герцог и Франц-Вальтер Штайнмаер были уже поблизости (их перемещение транслировалось в мир и на экран в «коконе»).
По дороге они и их свита поучаствовали в открытии еще одной инсталляции — «Хрустальной стены плача» сербской арт-дивы Марины Абрамович[1323]. Это антрацитовый монолит сорока метров в длину и трех в высоту, в которую ритмически вмонтирована вставная челюсть из 93 подсвечиваемых в темноте кварцитных кристаллов-клыков. Клыки расположены в три ряда таким образом, чтобы десятки желающих могли бы, не мешая соседу, прижаться к ним сразу головой, сердцем и животом — дабы предаться приличествующим месту размышлениям, например, о всепрощении[1324]. К арт-удачам будущего мемориала я бы этот объект не отнес: он феноменально оторван от сути места, в которое неуклюже воткнулся и ощерился[1325].
...Президенты между тем остановились перед действительным шедевром — складной и скрипучей книжкой-синагогой швейцарского архитектора Мануэля Герца. Расположение звезд под ее куполом в точности соответствовало той композиции, что была в небе 29 сентября 1941 года[1326]. В синагоге их ждал великий нью-йоркский кантор Йозеф Маловани (невероятная деталь: он родился в Тель-Авиве 29 сентября 1941 года — день в день с трагедией смерти в Бабьем Яру!). Незабываемым голосом он исполнил поминальную молитву «Эль малэ рахамим» и прочел кадиш.
После чего все три президента проследовали в «кокон», под который была забрана и «Менора». Все трое говорили речи, но, памятуя конфуз пятилетней давности с Ривлиным, в Раду гостей не пригласили. Тем более что ничего нового патриотам они сообщить не смогли.
И. Герцог явно учел ривлинский «конфуз» и заменил повсюду «украинских» на «местных».
За два дня пулеметы нацистских «эскадронов смерти» — и, с ними, увы, также и местных коллаборационистов — скосили жизни десятки тысяч евреев Киева и области. Были стерты целые семьи...[1327]
Заканчивая, И. Герцог возгласил, что время памяти уже пришло. Зеленский в своей речи у «Меноры» не стал проводить параллели меж
ду Холокостом и войной России с Украиной на Донбассе (Петр Порошенко в 2016 году, на 75-летие Бабьего Яра, как мы помним, — стал; как, впрочем, стал и Дмитрий Гордон в 2021 году — в своем Laudatio Евтушенко и Шостаковичу перед исполнением 13-й симфонии).
Но для этого Зеленскому пришлось сполна отдать дань локальной политкорректности и уважить визитом и цветами всех громкоголосых акционеров ООО «Бабий Яр» — и коммунистов (тот самый брежневский мускулистый монумент 1976 года), и украинских националистов (порошенко-кличковский памятник 2017 года Елене Телиге), и даже цыганскую «Кибитку».
В этом было что-то от оуновского сценария, и президенту Украины можно только посочувствовать. Ибо памятование трагедии Бабьего Яра в одном стакане с глорификацией ОУН-УПА кощунственно! И ни геополитический троллинг со стороны России, ни даже состояние войны с ней — холодной или горячей — тут не меняет ничего!..