Начиная с 50-летнего юбилея в 1991 году, сентябрьские встречи возле Бабьего Яра из токсичных превратились в престижные: все украинские президенты, премьер-министры, председатели Рады и киевские мэры, выбираясь раз в год в Бабий Яр, клали первым делом цветы к памятнику 1976 года и шли к этой вип-«Меноре» — собирать морщины над переносицей и произносить проникновенные слова. Даже будучи чисто казенными, сказанными для галочки, слова эти не только поддерживали традицию, но и по-своему отражали нюансы той концептуальности, которую представлял и пестовал в украинском обществе тот или иной президент.
55- и 60-летняя годовщины Бабьего Яра пришлись на президентство Леонида Даниловича Кучмы (р. 1938) — единственного в Украине, кто провел у руля страны два президентских срока. Второй срок ознаменовался написанием — заметьте: на русском языке! — книги «Украина — не Россия», вышедшей в московском издательстве «Время» в 2003 году. Ее 560 страниц — это фиксация стратегического курса на размежевание со старшим братцем-имперцем и, как следствие, на перевод стрелок на интеграцию в Европу по галицкому мосту. Братец же, в свою очередь, стал топать ножками и представлять саму эту стратегему как неприемлемый сепаратизм (это о суверенном государстве-то!). Название книги в Москве переинтерпретировали в «Украина — анти-Россия»!
Именно при Кучме в школьную программу было включено изучение Холокоста и был дан старт усилиям украинского государства и общества по музеефикации Бабьего Яра — усилиям, и по сей день не добравшимся до финиша.
Исполком Киевского горсовета еще в 1992 году принял решение №26, согласно которому в Киеве должен быть открыт музей «Бабьего Яра» — филиал Музея истории города Киева[963]. В 1995 году, накануне 55-летия катастрофы, аналогичное решение принял и Кабинет министров Украины. Мэр Киева Александр Омельченко выделил Еврейскому совету Украины (председатель Илья Левитас) в аренду часть нуждающегося в ремонте здания бывшего клуба им. Фрунзе на Московской[964] площади, напротив автовокзала.
А в 1998 году город принял свою недвижимость назад — так и не отремонтированной и со списанием долгов по арендной плате.
Далее — горькая цитата из Левитаса:
Из выделенных 2500 кв. м 1060 кв. м целевым назначением отдавалось для музея «Бабий Яр», который становился филиалом Музея истории Киева, пребывая на его балансе. Однако за три года владения этим зданием мы не могли найти спонсора для его ремонта: ни еврейские организации, ни бизнесмены не дали ни копейки на ремонт. Все это время помещение пустовало, и за его сохранность Еврейский совет задолжал государству более 40 тыс. гривен. В итоге здание было возвращено городу, а мэр Киева
А. Омельченко списал накопившийся долг. Но вопрос о создании музея не снимался с повестки дня[965].
В сущности, это была первая серьезная попытка создать в Киеве мемориал Бабьего Яра.
Но попытка совершенно провальная, зафиксировавшая полную несостоятельность — главным образом моральную и историческую — еврейского социума, неготовность к азам своей миссии в отпущенной на свободу Украине. И государство, и город в 1990-е были бедны, как синагогальные мыши, а украинско-еврейский олигархат все еще не насосался всласть и «ничего лишнего» — для души, хотя бы и еврейской — позволить себе не мог.
В иерархии приоритетов при распоряжении сверхприбылью еврейская и культурная филантропия шли у богатых евреев не в арьергарде, а в обозе — далеко позади интересов развития бизнеса, личного и семейного сверхпотребления или бирюлек престижности вроде футбольных клубов и отреставрированных храмов. Иначе, наверное, и быть не могло: не стоит подозревать классический олигархат на стадии раннего и дикого накопления в повышенном культурном уровне, — публика это специфическая, вечно балансирующая между палаццо и бараком, так что исключения тут в лучшем случае единичны. Ситуация начнет медленно меняться в 2000-е и, особенно, в 2010-е, когда все они оторвут свои губки и зубки от титек и, облизываясь, переведут дух. Всех-всех переплюнет, как всегда, Игорь Коломойский, поставивший у себя в Днепре в 2012 году за сто миллионов долларов крупнейший в Европе Еврейский общинный дом «Менора»!
Но во второй половине 1990-х никакой Коломойский, Рабинович, Фукс, Хан или Пинчук ни гроша в своих бюджетах на память о Холокосте не наскребли[966]. Проект Музея Бабьего Яра напротив автовокзала закрылся (точнее, накрылся) в 1998 году, а город, повторю, списал Левитасу все долги за многолетнюю аренду.
Среди причин этого фиаско была еще одна — второстепенная, но тоже значимая: собственно местоположение предполагаемого Музея. Московская площадь — это слишком далеко от Бабьего Яра!
Забегая вперед: следующее фиаско, которое поджидало за поворотом, стрясется, отчасти, по причине прямо противоположной: уж слишком Бабий Яр близко!
В 1999 году «Киевпроект» разработал «Историко-градостроительный опорный план территории Бабьего Яра...», по которому были откорректированы границы охраняемых зон: «зона охраняемого ландшафта» (территория Бабьего Яра вплоть до улицы Олены Телиги) и «археологическая охранная зона» (территория Кирилловских богоугодных заведений, стадион «Спартак», больница).
Но начиная с 1992 года — с памятного креста оуновцам — памятники в Бабьем Яру стали появляться один за другим, словно грибы из грибницы. Каждая категория неохваченных ими жертв торопилась застолбить свои делянки, не слишком заморачиваясь основаниями для этого.
При этом сама зона уже не ограничивалась мысленной привязкой к несуществующему более оврагу, а захватывала прилегающие районы, в частности Сырца и Куреневки.
Еще в 1991 году на территории бывшего Сырецкого концлагеря[967] должен был открыться памятный знак жертвам Сырецкого лагеря, огромные землянки которого в свое время возвышались (если это слово только применимо к землянкам) почти прямо над яром. Но произошло это, согласно В. Нахмановичу, только в 1999 году[968].
Своеобразным символическим почином можно считать и памятование в 1995 году жертв Куреневской катастрофы. Перед зданием Подольского трамвайного депо (улица Кирилловская, 132) тогда была установлена памятная гранитная стела с надписью на русском (sic!) языке: «Тут на територии трамвайного депо им. Красина 13 марта 1961 года трагически погибли при исполнении служебных обязанностей во время Куреневской катастрофы...» — и далее 50 имен в два столбца — и в самом низу: «Вечная память!»[969]
В 1999 году во дворе дома 22а по улице Академика Грекова открыли памятник расстрелянным киевским футболистам — гранитный куб с символически выбитой гранью, в котором застыл бронзовый футбольный мяч[970]. Тут же металлическая табличка с надписью на украинском языке:
На этом месте во время немецко-фашистской оккупации города Киева в 1941-1943 годах были расстреляны военнопленные, футболисты киевского «Динамо» и мирные жители Украины. Вечная им память и слава.
Заметьте: несмотря на уже 1999 год, евреев как таковых в данном «шортлисте» жертв Бабьего Яра еще нет!
Вы спросите: почему этот памятник возник именно здесь? А потому что в 1964 году здесь были найдены останки советских военнопленных, и на одном из трупов якобы была... футбольная бутса!
Впрочем, вопрос этот явно из разряда лишних, коль скоро и сам тот прославленный футбольный «матч смерти», состоявшийся 9 августа 1942 года, в котором украинская команда «Старт», представлявшая хлебозавод, выиграла у немцев, легендарен лишь в том смысле, что мифологичен и кинематографически закреплен. Сюжет фильма 1962 года «Третий тайм» режиссера Евгения Ефимовича Карелова (1931-1977) по сценарию Александра Борщаговского восходит к серии футбольных матчей в Киеве между немецкими, венгерской, русской и украинской футбольными командами, состоявшимися в 1942 году. Изложенная в фильме версия событий к реальности отношения не имела, но сам фильм — о героизме футболистов-патриотов, не испугавшихся угрозы смерти и победивших в игре футболистов-оккупантов, что называется, зашел: в 1963 году в прокате его посмотрело 32 млн человек!
Этот же самый футбольный миф запечатлелся в Киеве (не в Бабьем Яру, но к годовщинам расстрелов 1941 года) еще двумя памятными знаками, поставленными в советское время: первый — гранитная скала с горельефными фигурами четырех футболистов — установлен 19 июня 1971 года на стадионе «Динамо», а второй — в 1981 году на стадионе «Старт» (бывший «Зенит»), на котором, собственно, и проходил тот матч[971].
В 1999 году между улицами Рижской и Щусева на территории кладбища бывших немецких военнопленных в Сырце в память о них был поставлен памятный знак-крест. Рядом гранитная доска с надписями по-украински и по-немецки, но без необходимого пояснения, что военнопленные — немецкие: «Тут покоятся военнопленные — жертвы Второй мировой войны»[972].
Если же вернуться в масштабы бывшего оврага «Бабий Яр», то в 2000 году — буквально в 30-40 метрах от «Меноры» — был поставлен еще один деревянный крест в память об архимандрите Александре Вишнякове, протоиерее Павле Острянском и схимонахине Эсфири. Они были убиты 6 ноября 1941 года за призывы оказывать немцам сопротивление. На кресте — строка из псалма на церковно-славянском: «Драгоценна пред Господом смерть святых Его». И тут же рядом — еще пять простых металлических крестов-кенотафов, посвященных другим священнослужителям. На металлических табличках надписи: «Архимандрит Александр Вишняков, расстрелянный в 1941», «Протоиерей Павел Острянский, расстрелян 6 ноября 1941 года», «Схимонахиня Эсфирь, расстрелянная фашистами 6 ноября 1941 года», «На этом месте убивали людей в 1941. Господи упокой их души» и «На этом месте в 2000 году состоялась Божественная литургия».
Считается, что они были убиты 6 ноября 1941 года за призывы оказывать немцам сопротивление, но вероятней всего, они были расстреляны в одной из групп заложников[973].
Забегая немного вперед! В 2012 году, т.е. при Януковиче, рядом с крестами построили небольшую деревянную часовню, завершив тем самым формирование некоего православного «плацдарма» в Бабьем Яру. Рядом с ней — гранитная стела, на которой в день открытия красовалась плита с удивительной надписью: «Мемориальная часовня в память жертв геноцида и Холокоста украинских и еврейских жертв». Надпись эта, собственно, тоже была памятником — попытке президента Ющенко пристегнуть Голодомор к Холокосту. Годом позже (по другим сведениям — в 2015 году) плиту заменили, и теперь на ней — следующий текст:
Храм-часовня в честь священнослужителей, расстрелянных за призыв к защите Родины во время немецко-фашистской оккупации города Киева, архимандрита Александра Вишнякова, протоиерея Павла Острянского, схимонахини Есфири и других безвинно убитых граждан разных национальностей[974].
В 2000 году близ советского монумента собирались поставить еще и бронзовый памятник-кибитку цыганам, расстрелянным в Бабьем Яру[975]. Сооружался памятник методом «народной толоки»: проект выполнен бесплатно, кованые гирлянды и таблички с текстом на цыганском и украинском языках («Цыганам, уничтоженным фашистами. 1940-1945. РОМА») изготовлены за символическую плату, гранитные блоки завод практически подарил, студенты вырыли котлован и залили бетоном фундамент тоже бесплатно[976]. Но тут архитектор района вдруг заартачился и отказал в землеотводе, трогательно сославшись на нежелательность визуальной конкуренции с мускулистым монстром[977].
Однако поразительная душевная широта! Ведь конкретных фактических оснований для локализации упомянутых кенотафов — священнослужителям, футболистам или цыганам — в Бабьем Яру ровно столько же, сколько и у памятника-креста оуновцам!
Тем не менее, в отличие от прецедента оуновцев, здесь мы имеем дело не с рейдерскими покушениями на память Бабьего Яра, а сочетание желания и возможности — желания зафиксировать в знаковом месте память о «своих» жертвах немецкой оккупации в Киеве и возможности сделать это тихо, без оуновского треска. В результате Бабий Яр приобрел изначально несвойственную себе функцию — служить своего рода общекиевским Пантеоном всех жертв оккупантов-нацистов. Пантеоном, состоящим из одних кенотафов!
Промежуточную черту под 60-летними усилиями — часто потугами — по увековечению памяти жертв Бабьего Яра провело Постановление Кабинета министров Украины под №1761 от 27 декабря 2001 года «Комплекс памятников на месте массового уничтожения мирного населения и военнопленных в урочище Бабий Яр во время гитлеровской оккупации 1976— 2001 годов между улицами Мельникова, Дорогожицкой и О. Телига». Комплекс целиком был внесен в Государственный реестр недвижимых памятников Украины. Тем самым как бы подведена черта, и самосев признали!
В 2001-2015 годах очаг аутентичной коммеморации сложился на территории Кирилловской психиатрической больницы им. И.А. Павлова. Там было установлено четыре различных памятных знака погибшим пациентам и сотрудникам больницы.
Первым, в 2001 году, в память об уничтоженных немцами душевнобольных пациентах, в том числе и о расстрелянных первыми пациентах-евреях, была установлена небольшая гранитная плита с выбитым крестом, могендовидом и следующей надписью: «В знак памяти о 751 пациентах больницы, убитых гитлеровцами в 1941-1942 гг. Вечная память!»[978]
Вторым, в 2003 году, открылся памятник — стела-свеча — уже всем расстрелянным пациентам, с надписью: «В 1941 году от рук гитлеровских оккупантов погибли 752 пациента психиатрической больницы. Помним про невинные жертвы».
А в 2004 году был поставлен еще и третий знак — врачам и сотрудникам психбольницы, спасавшим своих пациентов от смерти. Надпись на нем («Профессиональным врачам, самоотверженно служившим пациентам») обрамлена трезубцем и символом психиатрии.
Все три знака — из черного гранита, и стояли поначалу они в разных местах. Но в 2006 году на месте старейшего корпуса больницы, построенного в 1806 году, поставили памятный знак, к которому со временем переместили все остальные, составив таким образом мемориал двухвековой истории больницы.
Не позднее 2013 года — и несколько в стороне — появился крест в память о расстрелянных пациентах, но уже без могендовида. Со временем крестов стало три, а на первоначальном появилась металлическая дощечка с довольно сумбурной надписью:
1941 г. † 1945 г. Во время Великой Отечественной войны в 1941 г. именно на этом месте от рук гитлеровских оккупантов расстреляны 752 пациента психиатрической больницы имени Павлова. Вместе с медицинскими работниками — медсестрами, врачами и санитарами. Живые свидетели, очевидцы. Ференец Мария Яковлевна, Стасюк Александр Владимирович, семья защитников Отечества Шкура Петр, Ульяна, Маруся, Галина Евхимовны Высше-Дубечанского района Киевской области. Село Ошитки.
Мы поставили крест. Ни в чем невинные жертвы. Вечная им память. Ухаживают за крестами Валентина Васильевна Рыбчинчук. Ответственные: [семья] Шкура.
...В 1999 году, за два года до 60-летия трагедии, неожиданно замаячил новый «Большой Проект», свободный от главного недостатка старого — безбюджетья: холщовый мешочек от Санта-Клауса с надписью «Joint! 10 Mio $!» ласкал и взгляд, и слух, и, казалось, гарантировал успех.
То был проект строительства в Киеве, в районе Бабьего Яра, масштабного Общинного культурного центра «Наследие». Проект, увы, несвободный от собственных — врожденных и роковых — дефектов, главной из которых была порочность его центральной идеи — его idee fixe, а именно сомнительной синергетики от совмещения Еврейского общинного центра и Мемориала Бабьего Яра.
Сама идея вызревала в недрах «Джойнта», для которого гигантские общинные центры на бескрайних постсоветских просторах были своего рода коньком: наряду с Киевом, «Джойнт» вел переговоры или уже строительство в Одессе, Москве и Санкт-Петербурге. И всюду возникали проблемы — главным образом из-за того, что «Джойнт» патологически не улавливал разницу между этими точками на еврейском глобусе и, скажем, Бостоном или Филадельфией.
В Киеве инициатором и толкачом идеи был Амос Авгар, уполномоченный «Джойнта» по Центральной, Западной и Южной Украине, в Нью-Йорке его горячо поддерживал Ашер Острин, директор программ «Джойнта» в странах СНГ.
Уже в 1999 году они установили деловой контакт с киевской мэрией, с которой сразу же возникли на зависть теплые отношения наибольшего к себе благоприятствования. Одновременно был создан местный оргкомитет по строительству Еврейского общинного центра «Наследие» во главе с доктором архитектуры, действительным членом Украинской академии архитектуры, членом президиума ВААДУ и директором Института урбанистики, а по совместительству и автором будущей рамочной архитектурной концепции центра «Наследие» (sic!) — Генрихом Фильваровым[979].
Оргкомитет зарекомендовал себя в точности таким, каким, видимо, и замышлялся, — сугубо карманным, не дискуссионно-консультативным, а буферно-трансляционным органом, органом-ширмой и органом-алиби. Внутри самого «Джойнта» он подпитывал иллюзию локальной всееврейской поддержки, нарушаемой единичными выходками и выпадами единичных оппонентов, скорее всего, почувствовавших себя обойденными.
Заместитель председателя ВААДУ Иосиф Самойлович Зисельс (р. 1946), возможно, изначально и сам входивший в Оргкомитет, вспоминал в 2002 году, что мэрия предложила в 1999 году на выбор четыре площадки. Делегация «Джойнта» объехала все четыре, после чего Авгар без колебаний выбрал именно ту, что у Бабьего Яра, — явно с учетом всемирной известности этого места и прекрасно понимая, насколько повышает статус центра такое соседство[980]. Мэрия сказала: «О‘кей, Джойнт!», Оргкомитет сделал ручкой — и все вместе стали дружно готовиться к кульминации 2001 года — к 60-й годовщине расстрела.
27 апреля 2001 года мэрия согласовала выделение «Джойнту» земельного участка на углу улиц Мельникова и Оранжерейной в Шевченковском районе ориентировочной площадью в один гектар для размещения на нем общинно-культурного центра «Наследие»[981].
Путь к реализации был открыт, что делало проект главной изюминкой памятований Бабьего Яра в 2001 году. Начались они задолго до самого юбилея: 25 июня 2001 года Бабий Яр посетил папа Римский Иоанн Павел И. Накануне юбилея открылись две выставки: «Киевская голгофа» в Музее истории города Киева и «Бабий Яр» в Музее истории Великой Отечественной войны.
А 30 сентября президент Кучма сказал у «Меноры» — не без самоупрека: «Не может сегодня быть кто-то выше, кто ниже, — какой бы национальности он ни был... Ну, а украинцам прежде всего, это — горький урок, не дай Господь, чтобы он повторился...»
В этих словах — честное признание президентом Украины фактографии украинского антисемитизма и даже искренняя попытка-призыв отмежеваться, наконец, от него.
Самая свежая «фактография» была, однако, у всех на слуху и была иной. Она, в частности, прозвучала из уст Александра Шлаена в резонансной радиопередаче «60 лет после Бабьего Яра» журналиста «Радио Свобода» Владимира Тольца, вышедшей в эфир 23 сентября[982]:
Четыре года подряд Международный социологический институт проводит в Украине исследование по поводу ксенофобии. Так вот, последнее исследование этого года показало, что 30-40% населения Украины предрасположены к ксенофобии, из них 80%, самых непримиримых, проявляют откровенно антисемитские настроения. И 30% хотели бы, чтобы евреев вообще лишили украинского гражданства.
Но это еще не все. Народный депутат Верховной Рады Анатолий Матвиенко (кстати, бывший большой интернационалист, секретарь ЦК комсомола, естественно, член КПСС, естественно, член компартии Украины тех лет), недавно заявил, что в Украине должны политику делать только украинцы, руководить страной только украинцы, работать только украинцы. Народный депутат Украины Михаил Артюшнович заявил, что инородцев нужно выдавливать из управления, армии, системы власти. Анатолий Щербатюк в газете заявил, что «москали и жиды — это насекомые, которых нельзя вообще принимать как социум, потому что даже немцы им с брезгливостью делали уколы фенола». В Черновцах воздвигнут монумент Буковинскому куреню, тому самому Буковинскому куреню, который расстреливал евреев в Бабьем Яре. А командир куреня Петро Войновский, который долгие годы скрывался на Западе, в бегах был, военный преступник, приехал и был принят с почетом в Черновцах и был назван «почетным гражданином города Черновцы». И это еще не все. Владимир Катрюк, один из палачей Бабьего Яра, потом палач Хатыни, стал тоже почетным гражданином Черновцов. И это не все. Народный депутат Григорий Амельченко, бывший министр обороны и вооруженных сил Украины Константин Морозов и его тогдашний заместитель Владимир Мулява с благодарностью приняли почетные медали дивизионников дивизии СС («Ваффен СС»). Кстати, все они были в советские времена членами партии, Морозов был генерал-майором, Амельченко был кагэбистом, а Мулява был преподавателем марксистско-ленинской философии в житомирском пединституте. Вот вам — кольцо замкнулось.
Фактчекинг уточнил бы некоторые детали (о Буковинском курене, например), но здесь важнее сам характер аргументации. Альтернативную — и в этом качестве тоже типичную — оценку в той же передаче дал поэт Дмитрий Павлычко (в 2001 году посол Украины в Польше):
Антисемитизм в Украине явление историческое и, я думаю, умирающее. Антисемитизма в Украине, в мыслящей Украине, среди интеллигенции и даже среди самых простых людей нет. Антисемитизм был привнесен «черной сотней» в начале 20-го века, и погромы, в которых обвиняли украинцев, были организованы почти всегда не украинцами. Петлюра был убит в Париже за еврейские погромы, но мы же знаем, что Петлюра сам расстрелял двух полковников за проявление антисемитизма и никогда антисемитом не был. В правительстве Петлюры и в правительстве Винниченко были евреи-министры.
Я лично человек из Западной Украины, я видел, как евреи шли на смерть в Коломые, где я учился во время немецкой оккупации. Евреи шли умирать в лес, их расстреливали, а мы были как деревянные... То же самое происходило в Киеве, когда они шли в Бабий Яр.
То, что случилось в Бабьем Яру, то было дело рук немецких фашистов, но это было на нашей земле. И определенную ответственность, чувство вины я лично всегда ощущал в себе.
В тот же день, 30 сентября, Кучма и Черновецкий открывали в Бабьем Яру новые памятные знаки. Во-первых, памятник расстрелянным детям в парке возле метро «Дорогожичи»[983]. И — через дорогу — красивый закладной камень Еврейского мемориально-просветительского общинного центра «Наследие» (для краткости его называли Общинным) — со следующей надписью на украинском, иврите и английском, размещенных на гранях стелы: «Я помещу Мой дух в вас, и вы будете жить»[984]. Представители 150 еврейских общин со всей Украины положили в замывно-насыпной грунт оврага сосуды с землей из своих городов, символически солидаризируясь тем самым с проектом, выражая ему свою поддержку и санкционируя.
Никому и в голову поначалу не могло прийти, каким раздраем обернется это благородное и — как казалось: о счастье! — финансово обеспеченное намерение[985].
Киевский еврейский социум немедленно раскололся на две партии, жарко сцепившиеся друг с другом — кто на ковре, кто под ковром. Сторонники «Джойнта» лепили из него образ благородного и застенчивого филантропа («Да не оскудеет рука дающего!»), противники — образ отвратительного и бесцеремонного богатенького старца, подсматривающего за Сусанной и втюхивающего киевскому еврейству дискотеку вместо музея («Кто заказывает музыку, тот девушку и танцует!»)[986].
Кто же они, эти сторонники и противники?
Первые — это, конечно же, члены Оргкомитета, а также Вадим Рабинович (Всеукраинский еврейский конгресс), Александр Шлаен (Международный антифашистский комитет), главный раввин Украины Яков Дов Блайх, Александр Фельдман (Еврейский фонд Украины, Ассоциация национально-культурных объединений Украины) и другие. К горячим сторонникам на первом этапе вполне можно было причислить и украинские власти — президента страны, мэра и главного архитектора Киева.
Их основные противники — это Иосиф Зисельс, один из руководителей ВААДУ, Леонид Финберг, директор Центра исследований по истории и культуре восточноевропейского еврейства Киево-Могилянской академии, научный сотрудник Музея истории города Киева, исполнительный директор Еврейской конфедерации Украины и шеф-редактор газеты «Еврейский обозреватель» Виталий Нахманович[987], несколько региональных общин (например, Харьковская во главе с Н. Вольпе), представители разнокалиберных еврейских институций в Украине[988] и др.
Радовался происходящему и «Сохнут», потому что хорошо знал: скандалы и склоки в галуте всегда способствуют росту эмиграционных настроений. Вот как это отразилось в насмешливом отчете израильского журналиста:
Во всей этой истории парадоксальным образом можно увидеть торжество сионизма. Перед нами классическая схема умирания диаспоры — от смертности, которая в 12 раз превышает рождаемость евреев Украины, до психологической тяги к местам не-жизни (я бы направил половину местных активистов на прием к психоаналитику). Украинское еврейство само загоняет себя в гетто прошлых ужасов, идентифицируя свой витринный «ренессанс» с могилами и оврагами расстрелов. Геттоизация произойдет и в глазах украинского населения, ведь евреи добровольно выбирают для своего общинного центра тот участок, где до сих пор в звенящей тишине можно услышать лай овчарок и пулеметные очереди. Неживое не породит жизнь — галут окончательно пожрет сам себя. Если евреи Украины с помощью «Джойнта» и местных властей делают такой выбор, мы, израильтяне, не вправе мешать им[989].
В начале 2002 года «Джойнт» пригласил в Киев архитекторов, заранее им отобранных, для участия в конкурсе. При этом, увы, среди них не оказалось ни одного из участников архитектурных конкурсов 1965-1966 годов, на что обратил сердитое внимание даже апологет Общинного центра И. Левитас. Впрочем, воспользоваться прекрасными старыми проектами как таковыми все равно не получилось бы — то были проекты памятника или мемориала, а о чем-то вроде общинного центра вопрос тогда и близко не стоял: спасибо, что не закрывали синагогу, за что тоже приходилось бороться.
Именно тем, что приоритетом «Джойнта» был именно общинный центр, а не музей, объясняется то полное равнодушие, которое «Джойнт» испытывал к двум уцелевшим аутентичным зданиям возле Бабьего Яра — конторе Еврейского кладбища (улица Ю. Ильенко, бывшая Мельникова, 44) и танковым гаражам (Дорогожицкая, 2).
На встрече с архитекторами Фильваров изложил свою рамочную концепцию центра, опубликованную накануне в виде брошюры. Там он, в частности, писал:
Центр «Наследие» объединит в своей структуре в единое целое историю евреев в Украине и мире, еврейские духовные традиции с требованиями, предъявляемыми современностью по наиболее эффективной организации еврейской общинной жизни. <...> Его местоположение в пространстве Мемориала «Бабий Яр» в Киеве позволит органично включить его деятельность в атмосферу самоосознания исторических судеб еврейского народа и необходимости возрождения его созидательного духа[990].
Тут, по-моему, все достаточно откровенно и очевидно. Конкретный общинный центр и исторический мемориал — это же совершенно разные вещи: первый должен быть вписан в пространство второго — пространство, которого как не было, так и нет, и на создание которого тот же «дядюшка» «Джойнт», по недомыслию или по скромности, не претендовал. Быть может, он строил из себя простачка и с деланой наивностью полагал, что мемориал в Яру — это «мандат» украинского государства, а его, «Джойнта», мандат — это киевский общинный центр (при этом — дайте мне землю непременно у Бабьего Яра, пожалуйста!).
Такая «наивность» в украинской реальности — признак «заказчика музыки», а не профессионализма. Улыбку вызывали и такие детсадовские «дядюшкины» трюки, как сказка о якобы анонимном жертвователе, призванная микшировать протесты, и о конкуренции за выделенный участок (мол, если не с «Джойнтом», то получите сюда, евреи, настоящих тусовщиков!).
Именно первоначальное дистанцирование от сути этого места — сути настолько очевидной, что «Джойнт» и сам был не прочь к ней прислониться — и было, соглашусь тут с противниками проекта, серьезнейшим просчетом «Джойнта». Именно оно породило убийственный с точки зрения дискредитации проекта главный слоган его противников: «Танцы на костях!»[991] Слоган, успешно работавший даже после того, как конкретная ошибка была осознана и насколько возможно смягчена.
В конце 2002 года тот же Фильваров уже оправдывался, поправлялся и не без лукавства заявлял:
Моя точка зрения с самого начала <sic!> заключалась в том, что этот объект — это не общинно-культурный центр, а это мемориально-просветительский общинный центр. Причем слово «общинный» я включал сюда, в это название не с точки зрения организации общинной деятельности, а с точки зрения принадлежности этого объекта общине, а не, скажем, Киевскому горисполкому или Киевскому горсовету[992].
7 мая 2002 года «Джойнт» пригласил представителей киевской интеллигенции в Дом художников на общественное обсуждение эскизных проектов Еврейского общинно-культурного центра «Наследие». Открыл его Фильваров, представивший задачи и структуру будущего Центра, после чего каждый архитектор представил свой проект.
Затем началось обсуждение, тон которому задало выступление Татьяны Чайки, поэта и философа:
Я скажу как человек, у которого пятнадцать членов семьи лежат на этом месте. Для меня, как и для многих сидящих здесь, Бабий Яр навсегда останется, прежде всего, местом их гибели. И перешагнуть через это очень трудно. Я не знаю, кому принадлежит идея выбора места строительства этого общинного центра. Я понимаю, что это подарок, я очень благодарна за него. Но родители научили меня, что не все подарки нужно принимать с легкостью. Подарок на этом месте лично для меня — горький подарок. Принять его пока очень сложно[993].
Эта мысль была очень созвучна пафосу статьи Ильи Цирмана «Цена подарка», вышедшей в «Еврейском обозревателе»[994] в апреле 2002 года:
При мысли о занятиях танцкружка или студии рисования, или вообще о каких-либо развлекательных мероприятиях в будущем Центре, становится все-таки не по себе... Вряд ли от кого-то из еврейских лидеров мы услышим громкие протесты по поводу этого проекта. Он столь масштабен, что гарантирует занятость (или видимость занятости) очень многим еврейским структурам[995].
После этого было еще много выступающих, но большинство их сводилось к вопросу: общинный центр — это хорошо, «Джойнту» спасибо, но вот только одно смущает — почему в Бабьем Яру?
Назавтра, 8 мая 2002 года, жюри закрытого конкурса отдало первое место проекту общинного центра «Наследие», предложенному израильскими архитекторами Даниэлем и Ульрикой Плезнерами. По мнению архитекторов и заказчика, главное назначение центра — соединять мемориально-музейную, научно-исследовательскую и общинно-культурную функции, символизируя возрождение силы еврейского духа и торжество новой жизни, возникающей из старых корней.
А теперь посмотрим, как этот синтез-симбиоз отразился в победившем проекте. Общая полезная площадь объекта — 7100 м[996] (на втором этапе строительства — 18 тыс. м[996]). Из них — NB! внимание! — на все музеи комплекса (Бабьего Яра, Холокоста, истории Второй мировой войны, еврейского искусства, истории евреев Украины) отведены 815 м[996], или 11% площади (собственно, для музея Бабьего Яра выделено 75 м[996], или 1 %!). Еще 8% — это библиотека, выставочные залы и исследовательский центр, итого на первые две функции из трех — аж 19% общей площади, т.е. меньше даже пятой части! Как-то негусто для феномена Бабьего Яра.
Остальные же 81 %, или четыре пятых, доставались театру с двумя залами на 350 человек, с площадкой для светомузыкальных представлений и летних концертов, синагоге[997], клубным, учебным, детским и художественным классам и мастерским, кафе, магазину израильских сувениров[996]. Сюда же переехали бы ветеранские организации и объединения узников.
И еще одно. Если достаточная историко-музейная квота в картине мира от дядюшки Джойнта — 20 %, то почему же Левитас в своих публикациях называл другие цифры — от 50 до 60 %? Чтобы поверить в них, надо или разучиться арифметике — или усомниться в чистоте замыслов.
Подавляющему большинству киевских евреев было, конечно же, глубоко наплевать на страсти кучки неравнодушных. Линии же расхождения между последними прошли сразу по нескольким трещинам.
Одни, понятное дело, были решительно за общинный центр «Наследие». Другие — категорически против!
С обеих сторон посыпались взаимные обвинения в «профессиональном еврействе»: сторонники — таковы, потому что денежные потоки пройдут через них, а противники — таковы же, что денежные потоки пройдут мимо них, а они хотели бы, чтобы через них.
У сторонников центра — аргументация бедняков!
«Евреи, это же роскошный подарок! Зачем смотреть ему в зубы? И глупо же не брать! Ну обидно же будет, если останемся без ничего! Ах, как бы “Джойнт” и его инкогнито-спонсор не передумали! Ах, как бы разрешение не передали другим претендентам на эту землю!»
У противников аргументация чуть богаче — да, бедных, но гордых.
Галаха в этом споре перемешана с геоморфологией, но заметно, как ими двигало в первую очередь неодолимое желание сокрушить побеждающего супостата. Сами они в Бабьем Яру чаще раза в год не бывают, но все равно — они против любого строительства в Бабьем Яру, хотя бы и музея. Русский Виктор Некрасов не побоялся при советской власти пободаться за еврейский овраг с горисполкомом, а после его отъезда против построенной над разоренным Еврейским кладбищем телебашни ни один из обличителей дядюшки Джойнта ни голоса не возвысил, ни пера не поднял.
В сущности, у противников даже не Бабий Яр — расстрельные места или костровища в овраге, а какой-то «Биг-Бабий-Яр», куда входит все — и противотанковый ров на Сырце, и эсэсовская казарма, и даже Куреневка, раз туда дошла пульпа. А поскольку кости, прах и пепел мусорками, селем и самосвалами были вспаханы-перепаханы, то нельзя ничего и нигде! Пурим или рабочее место в Бабьем Яру — это же танцы на костях и циничное кощунство над памятью погибших! Позор дядяюшке Джойнту, все подарки его — долой, гоу хоум!
Среди вторых были и третьи. Они принимали проект, но с одной оговоркой: мемориал в Бабьем Яру — пожалуйста, а общинный центр — где угодно, но только не здесь. Резонно: любое разведение двух конкурентных функций — мемориальной и общинной — немедленно лишило бы конфликт остроты, задав первым и вторым площадку для поиска и обретения компромисса.
Увы, это не сработало. Вместо того, чтобы употребить теплые отношения с мэрией на работу над ошибками и исправление их, «Джойнт» со своим Оргкомитетом лег на курс косметических поправок и продавливания своего плана.
9 июля 2002 года состоялась новая пресс-конференция Левитаса и Фильварова с представлением обновленного проекта Общественного центра. Она прошла под девизом «Мы тут все единомышленники — вы нам доверьтесь, а мы не подведем!». И для пущей убедительности в тот же день, 9 июля, была обнародована «анафема» Иосифу Зисельсу — заявление ведомого Левитасом Совета руководителей всеукраинских еврейских организаций Украины.
В августе 2002 года появилось письмо Зисельса, Финберга и еще двух десятков руководителей и представителей еврейских организаций Киева, Украины и СНГ с предложением разделения функционала проекта «Наследие» на мемориальную и общинную части и с вынесением последней в другое место Киева.
Но лукавил и Зисельс. В одном из интервью он утверждал:
...Создать мемориал в Бабьем Яру — наш общий долг. Надеюсь, найти в мире деньги для мемориала Бабьего Яра — не проблема. Более того, есть множество проектов, созданных в 60-70-е годы, я знаю, что есть архитекторы, которые и сегодня хотят создать мемориал. Я бы включился в такую работу и помог бы им найти средства и в Израиле, и в Америке, и в других странах на создание мемориала[998].
Пустые слова! Когда все так просто — почему же не взял и не нашел? И дядюшка Джойнт бы не понадобился, и разговор бы другой был. А ведь даже на коллекту — слезный левитасовский проект Музея Бабьего Яра — не скинулся вообще никто! Странное — местечковое — впечатление на этом фоне оставил по себе иерусалимский меморандум Зисельса — Рабиновича от 17 сентября — своего рода «Акт о ненападении» невысоких договаривающихся сторон друг на друга.
В сентябре 2002 года по инициативе Александра Бураковского был создан Американский еврейский комитет «Save Babiy Yar», чьей главной задачей стало воспрепятствование намечаемому строительству. 29 сентября он организовал митинг памяти Бабьего Яра у входа в офис «Джойнта» в Нью-Йорке. Среди протестующих — немало эмигрантов-киевлян.
Вот теперь «Джойнт» и впрямь был напуган. В октябре 2002 года появляется обновленная концепция центра, с большими уступками, в которые, однако, уже никто не верит:
Центр «Наследие» планируется как научный комплекс с программами изучения исторического наследия евреев Украины. Общинные программы, предусмотренные концепцией Центра, должны продолжать и развивать музейно-мемориальную и научно-исследовательскую деятельность. Проведение каких-либо развлекательных и праздничных мероприятий в Центре не предусматривается[999].
Подключился и Ашер Острин, джойнтовский начальник Авгара. В середине ноября он писал:
...Еврейский общинный центр «Наследие» будет уникальным Центром с мемориалом, посвященным потерянным жизням людей всех национальностей, погибших в Бабьем Яру, и будет совмещать в себе, в одном реальном здании, Еврейский Общинный Центр со множеством образовательных и культурных программ для всех возрастов, живой данью еврейскому прошлому. Музей послужит источником вдохновения возрождению... Создавая этот уникальный Центр, отдавая дань и еврейскому прошлому и закладывая фундамент еврейскому будущему возле такого памятного места, мы отдаем дань жертвам, укрепляем общину, которая является их наследием. Звук голосов еврейских детей и смысл энергичных и обновленных еврейских жизней бросает вызов Катастрофе[1000].
В конце осени 2002 года появилась новая неформальная структура — Совет руководителей всеукраинских еврейских организаций, в который вошли исключительно те руководители, кто поддерживает идею сооружения общинного центра в Бабьем Яру[1001].
И в это же время — в ноябре — декабре 2002 года — по инициативам Ивана Дзюбы и киевского общества «Мемориал» начался сбор подписей под двумя петициями против джойнтовского проекта. Среди подписавших — около сотни видных украинских интеллигентов и политиков, в том числе философ Мирослав Попович, физик Моисей Шейнкман, публицисты Тарас Возняк и Вадим Скуратовский, режиссеры Николай Мащенко и Рафаил Нахманович, дирижер Роман Кофман, скульптор Ольга Рапай, композитор Валентин Сильвестров, писатели Риталий Заславский и Мирон Петровский[1002].
Крышка чайника начала дребезжать, давление росло и росло, свисток перерастал в сирену, и, наконец, не выдержав напора со всех сторон, — проект треснул. Первой — в начале декабря 2002 года — распалась связка с мэрией. Киевская рада сняла с рассмотрения вопрос о подтверждении выделения «Джойнту» земли в Бабьем Яру, а киевский мэр, Омельченко, потребовал провести еще одно публичное обсуждение проекта и отказался принимать решение до достижения компромисса.
На страновом уровне еще хуже: в январе 2003 года Комиссия по гуманитарным вопросам при Правительстве Украины отказалась предоставить статус гуманитарной помощи для 22 млн долларов, которые «Джойнт» хотел ввезти в Украину для финансирования строительства Общинного центра. В Администрации Президента представителям «Джойнта» недвусмысленно указали на то, что для украинского общества неприемлемо строительство «Наследия» в Бабьем Яру.
То ли по почину «Save Babiy Yar», то ли независимо, но и киевские противники Общинного центра вскоре тоже объединились. Произошло это уже в 2003 году, в начале апреля, когда в качестве общественного противовеса карманному Оргкомитету (в сущности, уже поверженному) возник Комитет «Бабий Яр» («Общественный комитет увековечивания памяти жертв Бабьего Яра») — своего рода киевский «Save Babiy Yar», или «Анти-Джойнт». Три его сопредседателя — академик-философ Михаил Попович и правозащитники Иван Дзюба и Семен Глузман при секретаре Виталии Нахмановиче[1003].
В легислатуру Кучмы вовсю развернулась институционализация исследований Холокоста на Украине. В Харькове в 1996 году[1004] был открыт первый частный Музей Холокоста. В 1999 году в Днепропетровске был создан Украинский институт изучения истории Холокоста «Ткума». В 2002 году при Институте политических и этнонациональных исследований НАНУ был создан Украинский центр изучения истории Холокоста[1005] — один из активных участников дискуссий о памятовании Бабьего Яра. В том же 2002 году на Украине стартовал и проект католического священника Патрика Дебуа по идентификации и документированию мест расстрелов евреев на Украине. Активную просветительскую деятельность стал вести и Комитет «Бабий Яр», организуя выставки и круглые столы[1006], издавать сборники научных статей и архивных документов.
В 2004 году эта деятельность увенчалась выходом тома «Бабий Яр: человек, власть, история. Документы и материалы», составителями которого выступили Татьяна Евстафьева и Виталий Нахманович. Задумано оно было серийным и пятитомным, и вышедшая книга, имеющая подзаголовок «Историческая топография. Хронология событий», — лишь первый из этих томов[1007].
Этот капитальный труд наряду с фундаментальными аналитическими текстами составителей содержит значительный (163 единицы) массив исторических документов. Наряду с более поздними работами Карела Беркофа и, в особенности, Андреаса Ангрика и Александра Круглова, это издание — одна из общепризнанных вершин в историографии Бабьего Яра.
В предисловии к тому С. Глузман с заслуженной гордостью писал:
С распадом тоталитарного СССР трагедия Бабьего Яра мифологизировалась постоянно и интенсивно. Лишенные каких-либо исторических научных навыков случайные люди, пользуясь отсутствием живых свидетелей и документов, монополизировали право быть экспертами... В результате — появилась вполне «советская» идея построить на иностранные деньги еврейский общинно-культурный центр «Наследие» прямо в месте уничтожения тысяч и тысяч ни в чем не повинных людей. Не удалось, общественное мнение в Украине обрело голос.
Общественный Комитет «Бабий Яр» сумел защитить покой мертвых. И снять позор с живых. Но в остальном все оставалось по-прежнему: разрозненные факты и объективные свидетельства на фоне мощной, эмоционально подкрепляемой мифологизации темы. И тогда в Комитете началась серьезная работа. Историки, архивисты, социологи, геодезисты, архитекторы сумели отделить зерна от плевел. Первое профессиональное мультидисциплинарное исследование трагедии Бабьего Яра перед тобою, читатель[1008].
И хоть джойнтовский проект едва ли можно назвать «вполне советским начинанием», суть конфликта выражена здесь вполне точно.
Победа — досталась общественному мнению, а «Джойнт» был вынужден отступиться и ретироваться.
Но, вдрызг разругавшиеся и всласть искусанные друг другом, но так и не докусавшиеся до компромисса, евреи — именно они — снова не допустили мемориализации в Бабьем Яру.
Зато скандал, господа, вышел на славу! Compliments!
И больше всего киевские евреи напоминали в этот момент коллективную пушкинскую старуху у разбитого корыта.
А впереди их ждали новые испытания: первый Майдан с его «музыкой революции» и эффектом победы национального над имперским и коррупционным и собственно президент Ющенко с его неофитской, но чрезвычайно напористой историографией. Самые первые шаги навстречу которой — роковые шаги — еврейские лидеры безоглядно проделали сами.
В пылу борьбы вокруг джойнтовского проекта ни его сторонники, ни его противники не заметили, как «дискуссия» выплеснулась за пределы того сугубо еврейского социума, которому, собственно, была адресована. Обе стороны этой постыдной боротьбы активно искали себе союзников вовне — как за рубежом, так и на Украине, как у властей, так и у нееврейской части гражданского общества. И никто из них не почуял, как обе партии со временем стали заложниками этого поиска, дружно попадая в свои же капканы, любезно расставленные друг для друга!
Самым ценным и перспективным союзником поначалу показался украинский националистический сектор, будущий главный победитель на Майдане. Благодаря громогласной битве под Джойнтом проблематика Бабьего Яра оказалась и у них на слуху.
Конечно же, не украинцы виноваты в том, что происходит сегодня в Бабьем Яру. Вели бы себя иначе нынешние бессменные, неприкасаемые лидеры всеукраинских еврейских организаций, не были бы они «карманными евреями», очень выгодными любой власти, не работали бы по принципу «чего изволите», вели себя более достойно и принципиально — ничего бы этого не случилось[1009].
Горькие, но справедливые слова.
Все же напомню еще раз предысторию: в оккупированном Киеве (в отличие от Львова, например) доминировали оуновцы-мельниковцы — точно такие же националисты и антисемиты, что и бандеровцы. Программатически полояльней к немцам (никаких украинских держав не провозглашали!), но все же не настолько, чтобы немцам, их контролировавшим, арестовывавшим и расстреливавшим, не было бы нужды их усилия не пресечь.
Между тем обе враждовавшие еврейские стороны выводили памятование ОУН-УПА за какие-то свои скобки. Обе отзывались об оуновцах — откровенных палачах евреев — почтительно, с придыханием, величали их «украинскими патриотами». Это в такой же степени справедливо, в какой «немецкими патриотами» были, например, Еккельн и Блобель.
Для заигрывания с ОУН-УПА (а крест оуновцам, напомню, еще с 1992 года стоял недалеко от советского памятника) «Джойнт» подписывался даже на православный храм неподалеку от Центра «Наследие»:
... На месте символического захоронения украинских патриотов — Олены Телиги и ее сподвижников по согласованию с служителями православной церкви воздвигнут мемориальную церковь. <...> В музее «Бабий Яр»... будут помещены материалы и о расстрелах цыган, украинских патриотов, военнопленных, киевлян, людей различных национальностей[1010].
Зисельс же и Нахманович — из высших, разумеется, интересов — отнеслись к мифологеме расстрелов оуновцев в Бабьем Яру даже не толерантно, а почтительно — не приводя сами никаких доказательств и не требуя их от других.
Но Александр Бураковский взглянул на эту коллизию с другой стороны:
...А какого же мнения украинцы, которые до разгоревшейся между евреями полемики сохраняли нейтралитет? Каковы, спровоцированные еврейской дискуссией, их аргументы? Они, фактически, интегрированы в статьях М. Мариновича, Е. Сверстюка, Д. Затонского[1011].
М. Маринович пишет: «Парад символов в Бабьем Яру со всей неизбежностью превратится в войну символов, которая затронет не только потомков покоящихся здесь жертв, но и всю общественность Украины. Было бы воистину роковым, если бы бензин в этот тлеющий огонь плеснули сами евреи».
На каком фундаменте строится эта фраза? Думаю, на следующем: евреи со своими еврейскими «символами» Бабьего Яра, то бишь — строительством здесь еврейского общинного центра, наверняка вызовут у украинцев роковую для «бабьеярских» потомков ответную реакцию! Им могут устроить очередной погром...
В словах М. Мариновича доминирует голос отчаяния и безысходности. Но разве эти чувства могут возникнуть в нормальном обществе? Разве они сопутствуют поиску истины? Разве они опираются на правду истории, на истинные события, имевшие место в Яру начиная с 29 сентября 1941 года?
Е. Сверстюк предлагает «заглянуть по ту сторону нашей суеты». Он призывает взять на вооружение «правдивость свидетельств, порядочность, человечность, совестливость и солидарность». Но строит эту «солидарность» на том постулате, что в Бабьем Яру лежат не только евреи. Автор отказывает евреям в этом страшном «приоритете», умалчивает, что отсюда начался Холокост, что здесь в убийстве евреев массово и организованно участвовали и украинцы. Он коллективизирует, обобществляет все могилы Бабьего Яра так же, как это делали много лет коммунисты и советская власть...
Академик Д. Затонский говорит: «В Бабьем Яру нацистские солдаты расстреливали людей самых разных национальностей, среди которых преобладали украинцы и русские...» А далее Д. Затонский произносит откровенно провокационную, погромную фразу: «Представьте себе, какое впечатление строительство еврейского культурного центра в Бабьем Яру произведет на местное население, особенно на украинскую, русскую и польскую ее составляющие... — там будут плясать на костях наших славянских предков! И они будут правы. И тогда камни озверевшей толпы полетят не только в синагогу Бродского, и не только ее раввинов всласть потаскают за бороды».
По-моему, приехали! Чем же отличаются мысли вслух академика Д. Затонского от речей в Думе в начале прошлого века черносотенца Маркова, антиеврейских проповедей 10 лет спустя писателя В. Шульгина в газете «Киевлянин», ранних речей Геббельса в начале 30-х годов? Наконец, далеки ли они от публикаций А. Щербатюка в газете «Слово» уже в начале 90-х, или современных публикаций Г. Щекина в журнале «Персонал», или некоего Маньковского в газете «Идеалист» и т.д.?[1012]
Далее Бураковский — в ужасе от нецивилизованности украинского общества в целом — и сам с горечью прорицает скорую «войну символов», а не их «парад»:
Суть всех этих высказываний одна: сидите тихо, товарищи евреи, делайте то, что вам велит хозяин, иначе будет плохо! И забудьте о «еврейском Бабьем Яре», его никогда не будет. Мы не позволим учить нас жить и определять кто есть кто, и что хорошо, что плохо в нашем украинском доме. Дали вам возможность здесь жить, строить на нашей земле еврейские школы, выпускать газеты, праздновать свои праздники, цените это, не лезьте на стол. Кто вас трогает? Не трожьте и вы нас. Или катитесь на все четыре стороны, никто не держит!
Может быть, все это и справедливо с точки зрения украинца, действительно 350 лет не имевшего независимости и служившего другим панам. Но это при законе жизни: человек человеку — волк. Не для времени начала 21-го столетия. И тогда где здесь «человеческое достоинство и солидарность», о каком «боге» гутарим, при чем здесь «кости славянских предков», и о каком «бензине», каком «тлеющем огне», который евреи могут превратить в пожар, идет речь?..
В эту «войну символов» уже включились и политики. В. Ющенко, будучи в Израиле в ноябре 2002 г., предложил создать в Бабьем Яру «Центр украинской трагедии, который бы объединял в себе памятник жертвам Голодомора, музей Холокоста и монумент украинским праведникам». Но так можно дойти и до абсурда.
Почему памятник жертвам Голодомора должен быть в Бабьем Яру? В Украине нет других мест? Может быть предложить сосредоточить здесь и памятники всем героям Украины, начиная от С. Бандеры? И перенести в Бабий Яр мемориал убийцам евреев из «Буковинского куреня», который поставила в Черновцах уже нынешняя администрация?[1013] Да и престижнее было бы присвоить «герою» П. Войновскому[1014] звание почетного гражданина Киева, а не г. Черновиц, как это (уму непостижимо!) уже произошло...
И еще С. Глузман обронил фразу, которая, я думаю, объясняет многое в его, и моей, трактовке событий. Он говорит, что является украинцем еврейского происхождения. Моя же «колокольня» вовсе иная: я еврей украинского происхождения. И не хочу быть украинцем, русским, татарином... Моей родиной Украина останется навсегда, даже если она не мать мне, а мачеха.
Я понимаю, что вопросы, о которых я вслух сейчас говорю, у многих украинцев и евреев крутятся в сознании очень часто. Неужели без «войны символов» нельзя цивилизованно разобраться?
Это отмежевание Бураковского, одного из победителей в схватке с «Джойнтом», от другого победителя — Глузмана — принципиально. Тем интереснее вопрос: чем же одни евреи в благодарность титульной нации за ее поддержку в борьбе с другими евреями готовы будут поступиться?
Оказывается, очень многим — да почти всем!
Прикидки по этой цене «победы» находим в методологической вводной статье Виталия Нахмановича «Об ответственности историка»:
...Общественное почитание этого места связывалось именно с еврейской трагедией, при этом фактически игнорировались остальные жертвы. <...> Исключительность еврейской трагедии обосновывается тем, что «только евреев здесь убивали, потому что они были евреями». Это, возможно, не совсем удачная формулировка, поскольку и коммунистов убивали только потому, что они были коммунистами, а душевнобольных — только потому, что они были душевнобольными. Но подразумевается, что у евреев изначально не было выбора. В отличие от, скажем, коммунистов, они евреями родились, и возможность сменить свое еврейство на что-то более безопасное им не предоставлялась. Однако эта постановка вопроса не учитывает того, что и ромов убивали только потому, что они были ромами.
Увековечение памяти украинских патриотов, о чем вообще в советское время даже не упоминалось, сталкивается с жестким нежеланием, в первую очередь евреев, видеть в одном месте памятник «жертвам и палачам». При этом имеется в виду не только прямое участие украинских полицаев в расстрелах еврейского населения, но и призывы к его уничтожению, раздававшиеся со страниц украинских газет, в частности выходившего во время оккупации в Киеве «Украинского слова». Однако никого не смущает то, что, говоря о жертвах сталинского террора, мы автоматически включаем сюда значительное количество советских палачей самых разных национальностей.
Естественное психологическое сопротивление такой постановке вопроса использует, в первую очередь, обращение к довоенным советским реалиям, а именно к Голодомору, вина за который вменяется прежде всего евреям. Отсюда такое внимание, которое было уделено мифу о массовых захоронениях в Бабьем Яру жертв голода[1015] и сталинских репрессий начала 1930-х гг. Этот миф, с точки зрения его создателей, должен был служить подкреплением утверждения о том, что евреев в Бабьем Яру вообще не расстреливали, но в силу указанных психологических причин он находит поддержку и у тех, кто не доходит до отрицания Холокоста.
Гораздо меньше внимания уделяется репрессивной политике Советской власти в Западной Украине после раздела Польши в 1939 г. Этот террор в не меньшей степени может служить историческим оправданием для позиции, занятой украинскими националистами после начала советско-германской войны. Однако, апеллируя к нему, есть риск получить еще один конфликт, на этот раз внутриукраинский, в котором оппонирующей стороной будут все те, кто сохраняет советские идеологические стереотипы[1016].
Собственно, это манифест о праве историка на субъективность, т.е. на выборочную безответственность. Нахмановичу не западло не только релятивировать и девальвировать уникальность еврейской судьбы в Бабьем Яру сравнениями с коммунистами, душевнобольными и цыганами, не только повторять гнусный навет об ответственности евреев за Голодомор, но и завышать статус «украинских патриотов» (к тому же расстрелянных, повторю, не здесь!) за счет легитимизирующего, на его вкус, уподобления мартиролога нацистских жертв Бабьего Яра мартирологу жертв советских репрессий, из которого якобы не были вычищены палачи.
Зато миф о как бы естественной ответственности евреев за Голодомор понимание у Нахмановича явно находит! И только «внутриукраинский конфликт» — между западенцами и надднепровцами-слобожанами — его все еще немного смущает.
Вот еще один показательный методологический пассаж В. Нахмановича — из другой его статьи:
В истории Бабьего Яра, в истории Второй мировой войны на территории Украины (как и других стран) в целом существует очень болезненный вопрос, связанный с так называемым коллаборационизмом — сотрудничеством части местного населения с немецкими оккупантами. У этого вопроса есть несколько сторон.
Во-первых, для жителей Западной Украины, а также для эмигрантов и значительной части населения Восточной Украины, пережившего Голодомор и репрессии 1930-х годов, советская власть была не менее, а более враждебной, чем немецкая. Поэтому сотрудничество с немцами, особенно на первом этапе советско-немецкой войны, воспринималось ими как меньшее из зол, которое позволит добиться для Украины подлинной независимости.
Во-вторых, советские идеологические и карательные органы в ходе многолетней борьбы с украинским националистическим движением, сначала вооруженной, а затем относительно мирной, целенаправленно создавали образ «украинского предателя», «полицая-карателя» и «немецко-украинского буржуазного националиста».
В-третьих, поскольку в Советском Союзе проводилась политика целенаправленного замалчивания еврейского Холокоста, то соответственно вне сферы общественного внимания оставались и многочисленные факты спасения евреев мирными жителями на Украине.
Все это привело к тому, что, с одной стороны, масштаб сотрудничества (разного рода) с немцами на Украине был действительно велик, а с другой, к тому, что степень участия украинцев вообще и сознательных украинских националистов в частности, собственно в карательных акциях против мирного населения, а также масштабы предательства евреев со стороны мирного населения в послевоенной историографии (не только советской) оказались сильно преувеличенными[1017].
Как видим, площадка для плавного перехода от советских стереотипов к оуновским уже четко намечена и основательно утрамбована, а «историческая необходимость» перехода украинских евреев на платформу «Евреев за Бандеру» чутко обозначена.
Сами антисемиты, отдадим должное, ни до каких вздохов и лавирований не опускались. Вот что говорил в 2004 году Тягнибок на одном из мероприятий, посвященных памяти бойцов УПА:
Они не боялись, как и мы сейчас не должны бояться, они взяли автомат на шею и пошли в те леса, они готовились и боролись с москалями, боролись с немцами, боролись с жидвой и с другой нечистью, которая хотела забрать у нас наше украинское государство... Нужно отдать Украину, наконец, украинцам. Эти молодые люди, и вы, седоголовые, это есть та смесь, которой больше всего боится москальско-жидовская мафия, что сегодня руководит на Украине[1018].
Вот оно, откровение не мальчика, но мужа, не безусого младонацьяналиста, а матерого нациста. Куда там Макашову с его необоссанным окошком! За эти слова Тягнибока исключили из ющенковской партии «Наша Украина», отправив тем самым его «Свободу» в самостоятельное политическое плавание.
Тем пикантнее повестка круглого стола «Бабий Яр — от памяти жертв к единению памяти», состоявшегося в марте 2004 года, — еще при Кучме и в миг торжества вечной минуты молчания над танцами над костьми. Он был посвящен украинско-еврейским отношениям и, в частности, реабилитации ОУН-УПА и пополнению за их счет корпуса жертв национал-социалистических преследований, а также, по мысли устроителей, «искусственному раздуванию вопроса об антисемитизме в Украине».
Ну до чего же сентиментальны бывают антисемиты: мало им, что их семиты боятся, — так пусть еще и полюбят! И после этого подтвердят: ни антисемитов, ни антисемитизма на Украине нет! Только любовь и только дружба!
Хочется переспросить киевских евреев: а не пиррова ли в таком случае ваша «победа» над «Джойнтом», если за нее надо платить такими унижением и капитуляцией перед духовными наследниками палачей ваших предков?
Мемориально-музейный комплекс «Бабий Яр» был создан еще в 2003 году, т.е. на излете первой жаркой битвы «под Джойнтом» и как бы взамен дискредитированного джойнтовского проекта. В число его основателей вошли члены созданного в 1997 году Вадимом Рабиновичем Всеукраинского еврейского конгресса — Александр Лойфенфельд, Марк Тальянский, Александр Левин (американский бизнесмен) и раввин Хоральной синагоги Асман Моше Реувен[1019].
Строить мемориал предполагалось на средства украинских меценатов, для чего Рабинович, Пинчук, Коломойский и другие олигархи создали Фонд памяти «Бабий Яр». Ни дать ни взять — эдакий «Джойнт 2.0», только с персонально-отечественным, еврейско-украинским, а не анонимно-заморским капиталом!
В 2005 году Фонд получил от Киевской горадминистрации в аренду на 25 и 5 лет два земельных участка в Бабьем Яру: один — площадью в 5,5 га — на 25 лет и другой — в один гектар. Место это — рядом с бывшим Лукьяновским еврейским кладбищем. Планировалось высадить «Рощу Праведников» из более чем 30 тысяч берез (по числу расстрелянных в Бабьем Яру), построить музей и возвести храмы, причем уже не одной-двух, а целых четырех конфессий.
22 марта 2005 года Людмила Игнатьевна Заворотная, одна из героинь фильма «Женщины с улицы Бабий Яр», писала Владимиру Николаевичу Георгиенко, режиссеру этого фильма, в Дюссельдорф: «В Бабьем Яру музей еще не построили»[1020].
Бедная Праведница народов мира! Если б она знала, что у Фонда памяти не только до Музея, но даже до его закладного камня руки так и не дойдут. А продолжить бесславную традицию закладок первого камня в Фонде намеревались, но лишь в августе 2006 года.
Но не произошло и этого! Бесславный конец «Джойнта 2.0», погружение его в Лету — и обманутые ожидания целого поколения.
В 1999 году композитор Владимир Птушкин (р. 1949), клебановский ученик, написал пафосный девятичастный «Украинский реквием» на стихи Степана Сапеляка (1951-2012) — аналог «Польского реквиема» Кристофа Пендерецкого. Он посвящен трагедиям украинского народа в XX веке: пятая и центральная его часть — это «Бабий Яр»[1021].
60-летие трагедии Бабьего Яра в 2011 году отмечалось не так ярко, как предшествующие и последующие круглые даты.
Но к ней вышло две новых поэтических антологии — и обе в Киеве.
Во-первых, новое, дополненное, издание той, что составил в 1991 году Юрий Каплан: на этот раз более скромным тиражом (1000 экземпляров). Помимо стихов Ольги Анстей и других русскоязычных дополнений, Каплан добавил в нее и стихи о Бабьем Яре, написанные на украинском языке или же переведенные на него с идиша. Всего в книге представлено 77 стихотворений 52 авторов, выстроенных в алфавитном порядке. Украинский при этом стал титульным в библиографическом смысле: на обложке стояло —«Відлуння Бабиного Яру. Поэтична антология»[1022].
Предисловиями послужили статья украинского писателя Ивана Дзюбы «Предостережение памяти» и стихотворение Марины Цветаевой «Евреям» («Кто не топтал тебя — и кто не плавил...», 1916), послесловием — заметка «От составителя» Юрия Каплана. Важный элемент книги — ее оформление: художница Ирина Климова использовала рельефы мацев — старинных еврейских надгробий.
Выпускающим на этот раз стало издательство «Юг»[1023], в сотрудничестве с Институтом иудаики Киево-Могилянской академии. Спонсорами выступили Фонд содействия искусствам (Анатолий Толстоухов, его председатель, написал приветственное слово), Еврейский фонд Украины и «Джойнт».
Второй антологией 2001 года стала книга, озаглавленная: «Бабин Яр — у серце. Поезія» («Бабий Яр — в сердце. Поэзия»). Библиографически и оформительски она, так же как и антология «Эхо Бабьего Яра», украино-центрична, тематически — так же простирается на весь Холокост:
Сборник выходит за рамки темы Бабьего Яра. Он многопланово отражает трагическую судьбу евреев в годы войны — от Освенцима до безвестного украинского села. К ним, ушедшим навсегда, обращаются наши авторы. Всех их объединяет скорбь по безвинно погибшим: детям, старикам, женщинам, военнопленным, людям всех национальностей, закончившим свой земной путь в зловещих бабьих ярах. Бабий Яр стал символом величайшей трагедии моего народа. Его не вычеркнуть из памяти потому, что он — в сердце[1024].
И даже тираж у нее такой же — 1000 экземпляров.
Но ее авторский коллектив существенно больше, чем у Каплана: 135 стихотворений 80 авторов, включая и переведенные на русский язык с немецкого стихи П. Целана или — с польского — М. Кани. Спонсорами выступили Еврейский совет Украины и созданная в 1999 году Еврейская конфедерация Украины, а мотором издания — в ипостасях редактора-составителя и автора сопроводительных текстов послужил Илья Левитас.
Встрепенулось и игровое кино, но с самого начала в освоении темы Бабьего Яра кинематографом во время каденций Кучмы возобладала мелодраматичность.
Первым игровым фильмом о Бабьем Яре, выпущенным в постсоветской Украине, стала двухсерийная украинская мелодрама «Бабий Яр» режиссеров Николая Засеева-Руденко и Оксаны Ковалевой (май 2003 года, студия «АВ-ВТ»). Засеев-Руденко и сценарист: для него это не проходной сюжет, а легенда того киевского двора, в котором прошло его детство и где жил Эмиль, его единственный друг, которого он, Коля, провожал 29 сентября до Бабьего Яра.
Спонсора и патрона для реализации своего проекта Засеев-Руденко искал семь лет — и нашел в лице Вадима Рабиновича и Людмилы Кучмы. В главной роли снялась Элеонора Авраамовна Быстрицкая (1928-2019). Ее героиня, Влада Волянская, побывала в 1941 году в Яре, но смогла выжить, спастись. Через 60 лет, став в Израиле богатой и влиятельной бизнес-леди, она приезжает в Киев, чтобы прийти в Бабий Яр, поклониться праху родных и найти ту украинскую женщину, что спасла ей жизнь. Она находит ее, вытаскивает ее из крайней нужды, но в гостинице встречает и своего палача, Эрвина Танца, ээсовца-художника из расстрельной команды, влекомого — совестью ли? инстинктом преступника? чем-то еще? — на место своего страшного преступления. Он тоже узнает ее и, конечно же, не выдержав, умирает от разрыва сердца на ступенях ночной Меноры. Мелодраматичнее не бывает!
Но за мелодрамой, как выяснилось на просмотре фильма в Штуттгарте в 2003 году, скрывалась иная — бессмертно-антисемитская — драматургия, о которой написал Яков Бердичевский:
...Главный казначей фильма Вадим Рабинович, тоже далеко не последний человек в нынешнем еврейском истеблишменте, с горечью признавал в интервью: «Я не уверен, что данный фильм нам удастся снять до конца». И ни слова, заметим, о финансовых затруднениях... Странно, если деньги есть, тогда в чем сомневаться? В чем же заминка?
Так, постепенно проясняется, о какого рода трудностях шла речь. Они, как представляется, весьма и весьма традиционны. Поразительно, даже через 60 с лишним лет после еврейской трагедии Бабьего Яра находится, видимо, в молодом постсоветском государстве еще достаточно влиятельных сил, желающих замолчать или опровергнуть отраженные в фильме события и факты. Даже в таком округленно-художественном изображении.
Поразительно и то, насколько силы эти жизнеспособны, могущественны, что для того, чтобы их урезонить и остудить разгулявшийся нигилистский пыл, нужно сиятельное вмешательство супруги президента державы.
И, если предположение верно, понятно, львиная доля творческих сил и энергии киногруппы уходила на преодоление подковерной обструкции их детищу. В этом случае картину надо оценивать не столько по художественным критериями, сколько по политическим. Пусть в отношении чисто творческом картина получилась, увы, посредственной. Зато самим фактом ее рождения кинематографисты «проломили крышу» одного из фортов старого идеологически-антисемитского бастиона. Это меняет дело. Несомненно, следующий фильм их будет лучше — до генетического фундамента крепости предрассудков еще далеко[1025].
В том же 2003 году вышел черно-белый германо-белорусский фильм Джеффа Кэнью (р. 1944) «Бабий Яр» (2003; в немецком прокате — «Бабий Яр. Забытое преступление», продюсер — Артур Браунер (1918-2019)).
И здесь — прямая, лоб в лоб, коллизия стереотипов — стереотипов жертв, стереотипов палачей, стереотипов их пособников. Две киевские семьи — Лернеры и Онуфриенки — соседи. Третий коллектив — группа немецких офицеров во главе с Паулем Блобелем, планирующих детали убийства в Бабьем Яру. Лернер-старший работал в Берлине фотографом и все еще считает немцев культурным народом, он поначалу не допускает и мысли о немецких зверствах. Разобравшись, как оно на самом деле, он и его семья пытаются скрыться, но их сдает соседка. Главная тема фильма — потемки души, в которых зарождаются подлость, коллаборационизм, пособничество убийцам. Но Елену Онуфриенко снедает даже не антисемитизм, а всепоглощающая личная зависть к Лернерам: по Кэнью — это не одно и то же. Поэтому неудивительно, что удовлетворительным ему кажется и то «возмездие», которое происходит в фильме: вместе с Лернерами в Яре гибнут и Онуфриенки. Сюжет проложен документальными врезками со зверствами из хроники времен Второй мировой.
Интересно, что именно о документальном, а не о художественном формате задумывался в самом начале 2000-х годов Фридрих Наумович Горенштейн (1932-2002), размышляя над своим сценарием, напрямую связанным с Бабьим Яром. Рабочее название его фильма — «Место свалки Бабий Яр». Существенно, что в год Куреневской катастрофы — в 1961 году — писатель работал в киевском тресте «Строймеханизация» и поневоле был одним из свидетелей и ликвидаторов последствий Куреневской трагедии. В режиссеры планировался киевлянин Аркадий Яхнис: тот начал было подбирать материалы, но смерть самого писателя в 2002 году поставила на этом замысле крест.
Сам по себе «Бабий Яр» постоянно был в фокусе творческого внимания Горенштейна. Тем не менее в прозу он напрямую ни разу не попал, а опосредованно возник однажды в романе «Попутчики» (1985). Село Чубинцы к северо-западу от Киева — это одновременно и сам Киев, а тамошний Попов Яр — ипостась Бабьего:
...Попов Яр — вот где среди замученного, застреленного воронья лежит моя сероглазая женщина-красавица. Хоронить у нас есть где. Местность овражистая, яров много, и почва разнообразная. Немало песчаных холмов, боровые пески, сухие, удобные для рытья могил...[1026]
В «Попутчиках» у Горенштейна наметился один примечательный сдвиг[1027] — прицельное наведение писательской «оптики» на палачей и соглядатаев, остававшихся все это время на незаслуженной ими свободе или в незаслуженной ими тени:
В Берлине, рядом с гестапо и СД, скрываясь в подполье, гитлеризм пережило восемь тысяч евреев, а в Киеве — может быть, два десятка человек. Почему? Потому что в Берлине на евреев охотились только немцы, а в Киеве им с садистской радостью помогала значительная часть украинского населения, стремящаяся, к тому же, пограбить оставленные евреями квартиры, вопреки, кстати, запретам немецких властей[1028].
Горенштейн то ли искал, то ли собирался искать потомков Пауля Блобеля и казаков Буковинского куреня[1029]. На стыке 1990-х и 2000-х он совсем уже было настроился на книгу о Бабьем Яре, но, как пишет Мина Полянская, после знакомства с режиссером Аркадием Яхнисом переориентировался на документальный фильм. Для него он собирался написать сценарий, в набросках к которому отмечал:
Этот материал не только и не столько о жертвах... Материал должен быть об убийцах и их наследниках, который мог бы хорошо и своевременно прозвучать в документальном фильме... Очень важна музыка. Не мелкая, а героическая, близкая по духу Бетховену. Сейчас, по прошествии 60 лет, мне стало ясно, что фильм должен быть лирическим, со светлой печалью. Это должны быть не стоны и плач, а реквием по жертвам. Лучшим венком на общую могилу жертв Бабьего Яра должно было бы стать обличение и наказание убийц и их наследников, моральное уничтожение убийц, хотя бы средствами киноискусства[1030].
Рассказ поэтессы Людмилы Титовой «Хана» был опубликован в 2006 году[1031]. Это реконструкция судьбы Ханы и Илюши — молодой еврейки и ее шестилетнего сыночка, случайно уцелевших после расстрела в Бабьем Яру. В отличие от поэзии, в прозе это едва ли не единственное произведение, написанное от лица жертв.
Рассказ трагический, хоть, по сравнению с задокументированной реальностью, и сверхоптимистический. Во-первых, оба уцелели в овраге — и мать, легко раненная в бедро, и сын, совершено невредимый. Во-вторых, все время будучи на волосок от гибели, т.е. от того, чтобы встреченные ими люди — незнакомые и тем более знакомые, кто угодно, любой — выдали их полицаям или немцам, они уцелели и вне оврага.
При этом фабула не схематична, и всякий контакт не просто рискован, а как бы двулик: ангелы спасения, эти потенциальные Праведники Мира, борются в нем с бесами предательства.
В данном конкретном случае ангелу удалось не проиграть, но, если сложить все его победы с его поражениями, то счет будет разгромный в пользу бесов. Иными словами, это еще и психологическое исследование украиноеврейских отношений в экстремальной ситуации.