1965. Второй архитектурный конкурс: Дарница

Накануне 20-летия со дня трагедии ничто — ни статья Некрасова, ни поэма Евтушенко, ни симфония Шостаковича, ни даже грязевой сель-убийца — ничто не смогло изменить отношения властей к еврейским жертвам и их памятованию.

К слову: не было памятника и не-еврейским жертвам тоже!

И все-таки вода камень точит: с не-еврейских все и началось...

Уже на первом властном году Леонида Ильича Брежнева (1906-1982),

уроженца Украины, коммеморативные события начали принимать иной оборот.

Сначала, 30 мая 1965 года, ЦК КПУ принял постановление «О сооружении памятников-монументов в память советских граждан и военнопленных солдат и офицеров Советской армии, погибших от рук немецко-фашистских захватчиков в период оккупации г. Киева»[719].

26 июля 1965 года председатель Совета министров УССР И. Казинец обратился в Совмин СССР с инициативой открытия сразу двух памятников — на месте шталага 339 в Дарнице и в Бабьем Яру. Добро — резолюция А.Н. Косыгина: «Согласиться!» — было получено уже 11 августа[720].

После этого снова, как и в 1945 году, т.е. за год до очередной круглой годовщины, был объявлен закрытый конкурс на лучшие памятники. Положение о конкурсе предписывало:

...художественным образом отображать героизм и непреклонную волю нашего народа в борьбе за победу великих идей коммунизма, за честь и свободу Родины, мужество и бесстрашие советских граждан перед лицом смерти от рук немецких палачей, должен показать зверское лицо гитлеровских захватчиков. Монументы должны также выражать всенародную скорбь народа о тысячах незаметных героев, отдавших жизнь в годы немецко-фашистской оккупации[721].

Выполнить все это в Дарнице оказалось гораздо проще. В 1968 году — видимо, к 25-летию изгнания немцев из Киева — в молодом сосняке, непосредственно на местах расстрелов (примерно в 1 км от самого шталага), открылся — NB! — «Мемориальный комплекс в память о советских гражданах, солдатах и офицерах Красной армии»[722]. Перечтите это название: слова «военнопленный» в этой дюжине слов нет! А ведь шталаг — это стационарный лагерь именно для них! Но в 1968 году само это слово все еще было в опале и к рутинному употреблению не разрешено.

Первоначально комплекс представлял собой композицию из нескольких стоящих отдельно друг от друга знаков из серого гранита — двух, встречающих посетителя горизонтальных плит с надписями в окружении валунов, и пятиметрового стакановидного памятника в качестве коммеморативной кульминации.

На одной из плит — цитата из Александра Довженко, повествующая о том, что тысячи людей умирали в этом лагере невольниками на своей земле, на другой — такой текст:

В этом лесу осенью 1941 года гитлеровцами был организован концентрационный лагерь. Жестокий режим, голод, холод, болезни, постоянные расстрелы привели к массовой гибели узников. В Дарницкой земле до сих пор лежат сотни тысяч жертв фашизма. Вам, неизвестным павшим, вечное бессмертие.

Сам памятник — это сомкнутая по периметру «стакана» группа коренастых гранитных фигур, стоящих спина к спине и как бы держащих круговую оборону. На небольшой плите рядом с ним — еще одна надпись:

Здесь в 1941-1943 годах в фашистском лагере смерти замучено 68 тысяч советских воинов. Они отдали свою жизнь за тебя, за свободу советского отечества. Помни, какой ценой добыт мир.

Обратите внимание: во всех цитатах шталаг упорно выдается за концлагерь, а военнопленный статус узников ни разу не помянут даже вскользь.

В постсоветское время ансамбль пополнялся, но не слишком удачно и главным образом крестами. Около монумента — один деревянный, а неподалеку другой, черномраморный — в память о некоем протоиерее Виталии, настоятеле Георгиевской парафии Дарницкого района г. Киева. Едва ли сей священнослужитель был военнопленным и едва ли погиб именно здесь, но даже если вдруг он здесь и погиб, то на фоне многотысячной анонимности остальных жертв такая персонификация выглядит прислоненностью к чужой трагедии, т. е. вызывающе бестактной.

В 2000-е годы рядом с встречающей гранитной плитой встал еще один «крест». Точнее, четырехметровый столб из двух сваренных крест-накрест металлических швеллеров с колючей проволокой в самом верху, символизирующий столбы ограждения по периметру лагеря.

В 1990-е годы в Дарнице открылись два других памятных знака — на Привокзальной площади (каменная фигура солдата, разрывающего над головой колючую проволоку, и каменная доска на земельном цоколе монумента с надписью: «Неизвестным павшим вечное бессмертие») и в сквере на пересечении Харьковского шоссе с Симферопольской улицей. Обошлись хотя бы без крестов.

1965. Второй архитектурный конкурс: Бабий Яр

Но вернемся в 1965 год.

С Бабьим Яром[723] тогда все оказалось куда сложней, чем с Дарницей. Указанная в процитированном регламенте постановка задачи не имела, увы, ничего общего с тем, что здесь происходило с евреями! Здесь напрашивался совсем иной по своему смыслу памятник:

...Памятник не героизму, непреклонной воле, мужеству и бесстрашию, а памятник трагедии беззащитных и слабых. Памятник в Варшавском гетто — это памятник восстанию, борьбе и гибели, в Дарнице — зверски расстрелянным солдатам, бойцам, людям, попавшим в плен сражаясь, людям в основном молодым, сильным. Бабий же Яр — это трагедия беспомощных, старых, к тому же отмеченных особым клеймом. История Второй мировой войны (а значит, и всех войн) не знала столь массового и сжатого срока расстрела[724].

Тем не менее конкурс состоялся, и сам по себе это был без преувеличения выдающийся конкурс! Он прошел в два тура, в первом участвовало 20, а во втором — 12 проектов. Вернисаж проходил в киевском Доме архитектора в декабре 1965 года: выставка имела огромный успех, проекты бурно обсуждались, в том числе и в печати.

Среди участников устной дискуссии были Сергей Параджанов и, разумеется, Виктор Некрасов, которому самому, если перейти на уровень отдельных проектов, больше всего нравился проект под девизом «Черный треугольник» — две исполинские призмы, одна из которых чуть наклонена к другой[725]. Может быть, еще и тем нравился, что явно перекликался с власовским проектом 1959 года.

Позднее, уже в Париже, Некрасов вспоминал:

Я просмотрел около тридцати работ. Передо мной прошли символы и аллегории, фигуры протестующих женщин, полуголых мускулистых мужчин, вполне реалистичные и более условные... Я увидел лестницы, стилобаты, мозаики, знамена, колючую проволоку, отпечатки ног... Увидел много талантливого, сделанного сердцем и душой. Это, пожалуй, один из интереснейших конкурсов, которые я видел, и мне вдруг стало ясно: места наибольших трагедий не требуют слов. Дословная символика бледнеет перед самими событиями, аллегория бессильна[726].

Общественной — не государственной! — экспертизой лучшим был признан первый из трех проектов Ады Федоровны Рыбачук (1931-2010) и Владимира Владимировича Мельниченко (р. 1932) «Каменный венец мучений» (архитекторы А. Милецкий и М. Будиловский)[727].

Вот как его описывает искусствовед и философ Карл Кантор:

...Когда два молодых тогда живописца, скульптора и архитектора Ада Рыбачук и Владимир Мельниченко представили на конкурс в 1965 году свой проект памятника Бабьему Яру, я сказал себе — такой нужен. И, возможно, только такой. И только для Бабьего Яра...

Воздвигая высокую стену из могучих каменных блоков, окружающую, обнимающую, охраняющую место погребения расстрелянных, скульпторы как бы возрождают замытый овраг. Вот он снова перед нами — исчезнувший было Бабий Яр. Спускаясь по широким ступеням к Урне с «прахом» убитых, ты не просто созерцаешь со стороны некий монумент, но как бы сам повторяешь путь тех, кто некогда был сброшен на дно оврага. А камни-блоки стены, вдоль которой идешь, вдруг словно бы оживают. Это ведь та самая череда покорно идущих на гибель евреев. И ты идешь вместе с ними...

Камни, из которых составлена стена, движутся сначала в мерном ритме; потом шаг сбивается, ритм рвется; камни начинают раскалываться, крошиться, оседать. Это падают расстрелянные, подкошенные пулями люди[728]. Камни давят на душу; почти физически ощущаешь впившиеся в тело, в голову острые углы камней. Вспоминаешь терновый венец Христа, ибо эта стена — подобие каменному венцу вокруг чела избранного на страдания народа. Еще не видя тогда надгробных камней еврейских кладбищ, Ада и Владимир «угадали» их в своем проекте[729].

Что-то близкое испытывал, видимо, и Исаак Трахтенберг:

В проекте Ады и Володи камни стены как бы начинают распадаться и крошиться, что ассоциируется с падением расстреливаемых героев... К сожалению, проект так и не был воплощен в жизнь. И никто не прочтет те горестные и трогательные слова, которыми Ада и Володя хотели сопроводить памятник. В книге они четко выступают на густом черном фоне, где белые буквы складываются в прощальные слова:

«Вам, павшим не на поле боя и не с оружием в руках, лишенным возможности защищать и защищаться, вам, погибшим безвинно и бессмысленно, нашим братьям и сестрам, матерям и отцам, друзьям детства, вам, которых мы не встретили, вашим жизням — вашей жизни этот памятник поставили живые — вашим мыслям, вашим талантам и способностям, ненаписанным книгам, несыгранным для нас симфониям, несделанным для нас открытиям, вашей любви и вашим надеждам, трудам ваших рук, которые мы не успели пожать».

И в этих словах присутствует глубочайшая человечность, гражданственность и почитание памяти ушедших...[730]

По инициативе Януша Качмарского, председателя Варшавского отделения Союза художников Польши, этот проект экспонировался в Варшаве, в Доме художника, в декабре — январе 1967-1968 годов. На открытии выставки известный польский актер Войцех Семен прочел «Бабий Яр» Евтушенко.

Другим фаворитом публики был проект архитектора Иосифа Юльевича Каракиса (1902-1988) в сотрудничестве с художником Зиновием Толмачевым, скульпторами Евгением Жовнировским и Яковом Самойловичем Раж-бой (1904-1986):

Проект И. Каракиса представлял собой семь символических оврагов Бабьего Яра. Между ними перекинуты мостки (сохранившаяся часть Бабьего Яра превращается в заповедное место, куда не должна ступать нога человека), дно яра покрыто красными цветами (маками) и камнями — как напоминание о пролитом здесь море крови советских граждан. Центральную часть памятника-мемориала он предлагал в 3-х вариантах. Статуя скорби о погибших, в которой незаживающими ранами врезаны изображения героизма, страданий и гибели — это первый вариант. Второй — бетонный памятник — стена, пробитая силуэтом человека, вдоль правой стороны пандуса на бетонной подпорной стене размещены мозаичные панно из естественных гранитов на тему Бабьего Яра. Третий — группа каменеющих человеческих тел в виде расколотого дерева с двухярусным мемориалом внутри, где главенствующая роль была предоставлена фрескам Зиновия Толкачева[731]. С левой стороны от входа за оврагом — мемориальный музей, частично врытый в землю[732].

Согласно объяснению Жовнировского, приближаясь, посетители издали видели облик скорбящей Матери. Чем ближе, тем явственней проступали в камне статуи рельефы: сцены расстрела на дне Яра. Пандус уходил вниз, под уровень Яра. Небольшие по высоте, широкие ступени словно бы сами по себе замедляли шаг. Человек как бы уходил в Яр. Это создавало то траурное состояние, в котором находился каждый в этом страшном месте[733].

...Основной мыслью было осознание того, что Бабий Яр — это огромная братская могила, по которой нельзя даже ходить. Следовательно, к скульптуре, которая представлялась авторам высотой в 15-20 метров, должна вести навесная бетонная дорога-пандус, в которую вдавлены следы от колючей проволоки. В конце дорога вздымается вверх как от взрыва — символ страшного пути, ведущего в никуда[734].

Впрочем, интересными были и другие проекты, например собственный проект Авы (Авраама Моисеевича) Милецкого (1918-2004). Это комплекс, начинающийся гранитным блоком с надписью «Бабий Яр» на нескольких языках и заканчивающийся подпорной стеной с семью художественно оформленными оврагами-кручами. В одном из них лежал гриф скрипки, в другом — мячик, в третьем — разбитая коляска, зонтик и т.д.[735]

Некрасов сетовал, что из-за разительного расхождения между регламентом конкурса и миссией памятника многие съехали на боковую дорожку и топчутся вокруг героических внешне лозунгов типа «Не забудем, не простим!» и «Это не должно повториться!». В то же время он понимал, что власть, решаясь поставить свой памятник, поставит на самый плохой или никакой, т. е. новый, внеконкурсный. Лазарь Лазарев зафиксировал такой разговор с ним об этом на выставке:

«А как ты думаешь, какой памятник поставят?» Я указал на какой-то маловыразительный, вполне традиционный памятник — из тех, что как две капли воды похожи на многие другие, уже установленные: «Наверное, что-нибудь в таком роде. Привычно». — «Наивняк, — воскликнул Некрасов, — какой наивняк! Это было бы ничего. Поставят самый бездарный — из тех, кто даже не попали на эту выставку, не пропустила конкурсная комиссия»[736].

И как в воду глядел! Конкурс как таковой окончился ничем. Вывод властей: да, проекты интересны, но во всех — перебор трагедийности и недобор прописанной героической борьбы советского народа против оккупантов.

Был объявлен второй конкурс, уже под более общим девизом: «Дорога, Смерть и Возрождение жизни». Новое жюри угодливо выделило проект, изображающий фигуру с флагом (архитекторы Ю. Паскевич, А. Штейнберг, скульптор П. Хусид). Но и этот конкурс закончился ничем: все проекты были забракованы все по тем же критериям.

Республиканское руководство просто-напросто заказало памятник другому — своему — скульптору, но даже это произошло спустя чуть ли не целое десятилетие!

1966. Роман-документ Анатолия Кузнецова

Бесспорно, центральная в прозаическом «корпусе» Бабьего Яра — повесть (или, в авторском обозначении, роман-документ) «Бабий Яр» Анатолия Васильевича Кузнецова (1929-1979), написанная в 1965 году. Ярко выраженная автобиографичность у Кузнецова органично продолжена и проложена аутентичными документальными вставками — как бы в оправдание подзаголовка. Художественность же выражена не менее ярко и явлена в стилистике и композиции книги.

Я сидел, несчастный и злой, под рундуком на базаре, и ветер почему-то ухитрялся дуть одновременно со всех сторон, мои руки и ноги заледенели, моя вакса к черту застыла, но я уже не надеялся, что кто-нибудь явится чистить сапоги, потому что темнело, расходились последние торговки и близился комендантский час. Зарабатывал я на чистке сапог не больше, чем на папиросной бумаге или газетах, но не бросал этого дела, все чего-то ожидая. И я удивленно посмотрел вокруг, и с мира окончательно упали завесы, пыльные и серые. Я увидел, что поклонник немцев дед мой — дурак. Что на свете нет ни ума, ни добра, ни здравого смысла — одно насилие. Кровь. Голод. Смерть. Что я живу и сижу со своими щетками под рундуком неизвестно зачем. Что нет ни малейшей надежды, или хоть какого-нибудь проблеска надежды на справедливость. Ждать неоткуда и не от кого, вокруг один сплошной Бабий Яр. Вот столкнулись две силы и молотят друг друга, как молот и наковальня, а людишки между ними, и выхода нет, и каждый хочет лишь жить, и хочет, чтобы его не били, и хочет жрать, и визжат, и пищат, и в ужасе друг другу в горло вцепляются, и я, сгусток жиденького киселя, сижу среди этого черного мира, зачем, почему, кто это сделал? Ждать-то ведь нечего! Зима. Ночь. Уже не чувствуя рук, машинально стал собирать свои причиндалы чистильщика. Слышался стук копыт: через площадь ехала колонна донских казаков. Я даже не очень обратил внимание, хотя такой маскарад видел первый раз: усатые, краснолицые, с лампасами и богато украшенными саблями, словно явились из 1918 года или со съемок историко-революционного фильма. Комендант Эберхард подмогу вызвал, что ли?.. Поспешил домой, потому что быстро темнело. От казачьих коней в воздухе тяжело запахло конюшней; по дворам лаяли голодные собаки; в Бабьем Яре стрелял пулемет.

Что-то записывать в тетрадь Анатолий Кузнецов начал еще в оккупированном Киеве. Тетрадь с записями нашла во время уборки мать, учительница. Прочтя, она поплакала и посоветовала тетрадь хранить — с тем чтобы когда-нибудь написать книгу. Эти ее слова запали в душу, и роман-документ «Бабий Яр» стал миссией Кузнецова и его идеей-фикс. И, оказавшись в Туле, в сносных жилищных условиях, он был счастлив начать и завершить этот труд.

Отданная в журнал «Юность», рукопись встретила множество препятствий перед публикацией, ее рассматривал — и одобрил! — аж Идеологический отдел ЦК КПСС. В конце концов она вышла в сильно (на четверть!) сокращенном и изуродованном цензурой виде — в трех номерах «Юности» (с августа по октябрь 1966 года), а через год — книгой — в издательстве «Молодая гвардия».

После чего новой идеей-фикс Анатолия Кузнецова стало: увидеть свой «Бабий Яр» — книгой, но без цензурной порчи! Ради этого в конце июля 1969 года он бежал на Запад с фотопленками своей авторской версии, зашитой в зимнюю куртку. А для того чтобы стала возможной сама командировка в Лондон, во время которой он совершил побег, Кузнецов согласился даже на сексотство в КГБ. Юрий Андропов — тогда председатель КГБ — счел себя лично задетым кузнецовскими вероломством и неблагодарностью. Для того чтобы заполучить писателя обратно, он даже хотел шантажировать британскую разведку![737]

Писатель-патриот Сергей Семанов записал тогда в своем дневнике 9 августа, радуясь дискредитации не столько самого Кузнецова, сколько Бабьего Яра:

Полагаю, хорошо, что Кузнецов бежал. Пусть все видят, на что пригодны певцы Бабьего яра. Предательство никогда не имеет обаяния, какими бы словесами оно ни объяснялось и как бы ни обставлялось[738].

То есть «Бабий Яр» — это и не проза даже, а происки врагов, вовремя не разоблаченные!

Между тем уже в 1970 году мечта Кузнецова сбылась: в издательстве «Посев» был опубликован полный текст «Бабьего Яра», снабженный авторскими предисловием и послесловием. Позднее Алексей Кузнецов, сын поэта, подготовил издание, в котором работа цензуры была наглядно визуализирована[739].

Выход кузнецовского «Бабьего Яра», хотя бы и цензурированного, пробил солидную брешь в стене умолчания вокруг собственно Бабьего Яра и проторил дорогу тем другим, у кого было что сказать о трагедии, но кто не решался на это высказывание без твердой уверенности в его разрешенности.

Именно таким «другим» представляется прозаик Ихил Шмулевич Фаликман (1911-1977), писавший на идише. Два его романа — «Черный ветер» (1968)[740] и «Огонь и пепел» (1975)[741] — отстоят друг от друга почти на десятилетие, но составляют отчетливую дилогию с общими персонажами, как историческими, так и вымышленными. Бабий Яр в этой дилогии — фон и ключевое сюжетное звено. Если в первом романе описываются сдача Киева и Киев под оккупацией, немецкая и украинская администрация, пожары на Крещатике и расстрел в Бабьем Яру, то во втором — время, когда Красная армия победила на Волге и устремилась на запад, к Киеву, где с немецкими нацистами беззаветно борются подпольщики-интернационалисты.

В число сквозных вымышленных персонажей входила осевая для всей дилогии семья майора Даниила Кремеза, в особенности его сын Леонид, а также генерал фон Глеевиц, Шибаев и другие. Исторические же персонажи частично даются под своими реальными именами (нацисты Гиммлер, Кох, Эйхман, Эберхард, Раш, Радомски в первом романе, а во втором — реальные советские люди из сопротивления: Маркус и Капер[742], например), и только бургомистра Оглоблина Фаликман закамуфлировал в Озноблина.

Надо сказать, что, в отличие от кузнецовского «Бабьего Яра», фаликмановский опирается на гораздо больший пласт исторических источников, включая процесс над Эйхманом в Иерусалиме. Своим гигантским объемом — более 90 авторских листов! — и неторопливой словесной вязью дилогия Фаликмана напоминала другую переводную прозу — Джонатана Литтелла[743].

Свой «Бабий Яр» в 1960-е годы был и у драматургов — это написанная в 1965 году пьеса «Дамский портной» Александра Михайловича Борщаговского (1913-2006). В 1946 году, перебравшись в Москву, он стал работать в «Новом мире» и в Центральном театре Красной армии[744]. Но публикация 28 января 1949 года в «Правде» статьи «Об одной антипартийной группе театральных критиков» выбросила его из театральной и писательской жизни.

Сюжетный узел его пьесы — приход погорельцев с Хрещатика с ордерами от немецкой комендатуры в руках в квартиру, в которой проживали киевские евреи — те, кто наутро должен будет покинуть ее и отправиться якобы на железнодорожную станцию якобы для отъезда, а на самом деле в Бабий Яр на уничтожение. Исторически недостоверно, но это и не история, а литература. Психологическая коллизия тут чрезвычайная, сам Борщаговский называл этот сюжет «пронзительным»:

...Национальная рознь, приводящая к геноциду, крови и истреблению целых народов, — все это не может не потрясать. Оккупация 1941 и страсти 1949 годов обнажили прежде непонятные нашему поколению вещи, — и я начал искать материал трагический, но открывающий в людях силы добра... За одну ночь, вопреки тому, что жизнь сталкивает их в жестоком конфликте, вопреки всем различиям — социальным, возрастным, национальным, — люди становятся близкими, словно породненными[745].

Пьеса увидела свет только в 1980 году[746], и в том же году ее поставил Московский еврейский драматический ансамбль.

Сюжетообразующим был Бабий Яр и в повести «Автопортрет 66» Евгения (Гелия) Ивановича Снегирева (1927-1978) — актера, режиссера и сценариста, бывшего директора Киевской студии хроникально-документальных фильмов и диссидента, отказавшегося от советского гражданства, близкого друга Виктора Некрасова. Сюжет повести абсолютно документален: 29 сентября 1966 года Рафаил Нахманович и Эдуард Тимлин снимали митинг, посвященный 25-летию трагедии Бабьего Яра. Пленка была в тот же день изъята сотрудниками КГБ[747]. Так же и рукопись «Автопортрета 66» изъяли у Снегирева при обыске в 1974 году, сам он умер в 1978-м. Реконструированная по черновикам сыном Снегирева, книга впервые увидела свет целиком в 2001 году[748].

1966. 25-летняя годовщина: евреи молчания на митинге

В сентябре 1965 года, на еврейские праздники, в брежневский СССР отправился Эли Визель (1928-2016) — в двухнедельную командировку от израильской газеты «Хааретц». Он встретился с сотнями советских евреев, и впечатления от этих встреч выплеснул в книгу «Евреи молчания. Мой отчет о советском еврействе» («Jews of Silence», 1966), название книги распространялось и на тех, кто, помалкивая, жил и на свободном Западе, — и стало нарицательным[749].

Был Эли Визель и в Киеве: «Киев наводит на мысли о Бабьем Яре. Киев и есть Бабий Яр». В книге запечатлелся тот страх, в котором спустя и четверть века после Бабьего Яра пребывало советское еврейство, боящееся раскрыть рот и сказать что-нибудь лишнее. Одновременно книга содержала призыв к мировым лидерам — протестовать против такой политики компартии и помогать евреям СССР в отстаивании их интересов: «Давайте не промолчим хотя бы во второй раз», — вот девиз книги.

Между тем по отношению к киевским евреям это было уже не вполне справедливо. Каждое 29 сентября, в годовщину трагедии, — походы к Бабьему Яру в одиночку и неформальные встречи там, у оврага, — пусть немноголюдные и молчаливые. Похожие встречи — в другие даты — происходили и в Прибалтике, в частности в Риге, Вильнюсе и Каунасе. Рижская еврейская молодежь в 1963-1964 годах первой стала приводить в порядок место массовых расстрелов в Румбуле, а в 1964 году даже установила на этом месте самодельный фанерный памятник[750].

Но начиная с середины 1960-х годов традиция эта приобрела дополнительный аспект. Здесь стали собираться евреи, в основном молодые, которых, помимо памяти об убиенных, объединяло еще и другое — сильнейшее желание покинуть СССР — страну, упорно отказывавшую им в этом праве, как и в праве честно и спокойно вспоминать эту трагедию. Вспоминая мертвых, отказники выступали за свободу эмиграции для живых. Власть же внимательно следила за ними, выпускала редко и неохотно, клеймила «сионистами».

Апогея это неравное противостояние достигло в 1966 году, когда трагедии Бабьего Яра исполнялось уже четверть века — 25 лет.

В тот год памятование получилось как бы двуглавым.

Первый митинг прошел 24 сентября 1966 года — ровно за день до Йом-Кипура — в память о том, что в 1941 году тот солнечный понедельник 29 сентября был и кануном Судного дня. Около 17 часов в Бабьем Яру, точнее около Еврейского кладбища, собралось около полусотни человек, пробравшихся сюда через пролом в стене Лукьяновского Польского кладбища. Автором идеи и мотором ее осуществления был Эммануэль (Амик) Диамант (р. 1937), еврейский отказник-активист, один из создателей киевского нелегального «Еврейского клуба» (между прочим, племянник Ицика Кипниса). Никто не знал, что именно полагается делать, никто ничего не приготовил, если не считать плакат на белой ткани с надписями: верхний ряд — «Бабий Яр» (на русском) и «Ицкор[751] 6 миллинов» (на иврите) и нижний ряд даты «1941 сентябрь 1966». Полотнище закрепили на кирпичной стене, и оно провисело нетронутым около недели (скорее всего, власти решили, что это разрешено Москвой). Все это было явно неожиданно для властей, отчего, собственно, милиции так долго не было.

Речей никто не произносил, но состоялось знакомство Амика Диаманта с Виктором Некрасовым: договорились о новой встрече 29 сентября, в те же 17 часов. Вот туда-то пришли уже сотни людей[752].

На первом митинге тогда снимали две группы кинодокументалистов — киевская и московская (собравшиеся поначалу не сомневались, что это из КГБ).

Киевская группа — Рафаил Нахманович и Эдуард Тимлин (с ними был еще Виктор Некрасов) — поехала на митинг, где тоже познакомилась с Диамантом. Машину они поставили вдалеке от места съемки, камеру взяли без штатива, пленку зарядили самую чувствительную (категории «Б»), снимали много и крупным планом, из-за чего Диамант даже решил, что съемку ведет КГБ.

Все, что было отснято в этот день (а это около 80 метров пленки), Тимлин отвез на студию и отдал в проявку как пробу, т. е. без оформления. Получив в тот же вечер проявленное, он спрятал пленку у себя дома («под матрас»), где она и пролежала еще около четверти века.

Съемка 29 сентября была уже совершенно другой. Нахманович и Тимлин приехали рано, около полудня, снимали без штатива. Только-только начали снимать, как подошел кагэбэшник и вежливо пригласил в припаркованную милицейскую машину: изучив документы и предъявив свои, разрешил продолжать съемку, четко, видимо, понимая, что пленка эта никуда от КГБ не денется, а содержание, может быть, конторе пригодится.

Но это же самое поняли и документалисты. Они продолжали снимать, но делали только широкие планы, с природой, но без лиц людей. Когда они вернулись на студию с отснятым материалом (40-60 метров), их уже поджидали замдиректора, начальник 1-го отдела и гэбэшник: все отснятое было изъято, проявлено и забрано в КГБ. Директор, Тимлин и Нахманович получили тогда строгача[753], Тимлину пришлось тогда уехать на три года в Узбекистан — «передавать опыт», а Р. Нахманович тоже около шести лет не работал на студии — только подрабатывал.

Со временем изъятую пленку вернули на студию: ту же четверть века она пролежала в сейфе директора студии Шкурина.

Шкурин, как и Тимлин, об этом помалкивал, и где эта пленка сейчас, неизвестно. Тимлинская же, подматрасная, всплыла в самом начале 1990-х годов: она была использована в фильме Рафаила Нахмановича «Виктор Некрасов на “Свободе” и дома» (1992), в картине Александра Роднянского «Прощай, СССР! Фильм первый. Личный» (1992)[754] и в публикациях Э. Диаманта.

Московская группа — это сотрудники «Центрнаучфильма», прикомандированные к израильскому кинодокументалисту Маргарет Клаузнер[755] (1905— 1975), снимавшей фильм о евреях в СССР (оператором у них был Вадим Львович Лунин)[756]. Марго Клаузнер была основательницей и председателем Израильского объединения по культурным связям с СССР и владелицей одной из первых в Израиле кинодокументальных студий.

В середине 1960-х гг. она совершила несколько путешествий в СССР, и сама идея доброжелательного фильма о советских евреях и об их положении в СССР принадлежала ей. Ее партнерами были студия «Центр-научфильм» и Агентство печати «Новости»[757] — советский пропагандистский орган, работавший на заграницу. Со стороны агентства фильм курировал Георгий Большаков, создавший в агентстве особую редакцию для обслуживания зарубежных компаний, заказывавших документальные киносъемки.

Легко представить, насколько сложной была реализация этого заказа. Работа растянулась на годы, в число которых попала и арабо-израильская война 1967 года! Тем не менее в 1969 году фильм «Мы здесь родились» (1969) режиссера Виктора Мандельблата[758] и сценариста Бориса Шейнина (Ручьева) был готов. Он показывал еврейскую жизнь в СССР как бы глазами евреев-туристов из США и Канады[759]. Нет, он не вышел на экраны, ибо знакомить самих советских евреев с фильмом о них в планы властей не входило, а вот за границей его показывали много и с большим успехом.

Маленькое чудо: в окончательную редакцию фильма попали и те кадры, что были сняты в Бабьем Яру 24 сентября 1966 года[760].

Шейнин (Ручьев) вспоминал об этих съемках позднее:

Сегодня трудно понять, впрочем, и тогда было не легче, почему советские и партийные чиновники делали все, чтобы вытравить из памяти поколения факты сопротивления в гетто нацистским палачам? Почему? Почему любая попытка напомнить о трагедии киевских евреев, расстрелянных в Бабьем Яре, вызывала у украинских руководителей чуть ли не истерику? Возражения были до предела примитивными. Но они тиражировались и в газетах, и по радио: «В Бабьем Яре погибли не только евреи». Да, в конце концов, Бабий Яр стал братской могилой и для тысяч расстрелянных здесь наших военнопленных. Но разве этим перечеркивается факт, что в первые же дни оккупации Киева фашисты согнали сюда ВСЕ еврейское население города. И убивали людей только ЗА ТО, ЧТО ОНИ БЫЛИ ЕВРЕЯМИ!

И еще факт, о котором тоже не желали вспоминать: у гитлеровских палачей в этом деле были не менее жестокие пособники — украинские полицаи. С Маргот Клаузнер мы приехали в Киев в начале сентября — за несколько дней до печальной даты расстрела евреев в Бабьем Яре. Мы узнали, что есть люди, которые собираются отметить эту дату митингом. При нас они развернули и закрепили на кирпичной стене старого еврейского кладбища белое полотнище. На нем буквами еврейского алфавита было написано: «Бабий Яр».

То был дерзкий и смелый выпад против политики властей. За одно только это могли подвергнуть репрессиям. Что кстати впоследствии и случилось... Программа нашей поездки требовала возвращения Маргот в Москву. Я вылетал с ней. В Киеве мы оставили съемочную группу (тогда режиссером был Рафаил Гольдин). О том, что произошло через пару дней, я узнал уже из рассказа Гольдина. Несмотря на неоднократно повторявшиеся призывы властей к жителям Киева воздержаться от участия в митинге, к месту гибели киевских евреев пришло много людей — и евреи, и украинцы, и русские. На митинге выступил писатель Виктор Некрасов, который к тому времени уже находился в опале. Некрасов высказал убеждение, что придет время и жертвам Бабьего Яра будет поставлен достойный памятник. Наш оператор снимал лица людей — потрясенных и взволнованных. Но едва митинг завершился, как нашу группу окружили молодые люди в штатском. Они усадили режиссера с оператором и ассистентами в машину и доставили в отделение КГБ. Здесь отобрали весь снятый материал и велели немедленно возвращаться в Москву.

А через некоторое время в партийную организацию киностудии пришло строгое указание разобраться с «политическим лицом» создателей

фильма. Работал тогда на студии режиссер Мельник. Бывший фронтовик-моряк, он славился тем, что был резок и прямолинеен в своих высказываниях, нередко далеких от объективности. Возможно, однажды он позволил себе непочтительно отозваться о ком-то из коллег, и именно это дало повод обиженному и его друзьям объявить Мельника антисемитом. Так или иначе, но прилипла к нему та молва. И, очевидно благодаря ей, «мудрые» партийные руководители именно Мельнику поручили «разобраться и доложить». Казалось, никто на студии не сомневался, чем закончится его миссия.

Тем удивительнее было то, что произошло дальше. Побывав у Бабьего Яра, увидев своими глазами, как в Киеве методично вытравливают из сознания людей память о страшной трагедии, Мельник написал докладную записку самому Брежневу. Тогда Генсек еще не был маразматическим старцем.

По всем приметам письмо до него дошло. Через некоторое время начальник Главка документальных и научно-популярных фильмов Госкино СССР товарищ Сазонов пригласил нашу группу и высказал извинение за то, что произошло в Киеве. Нам он даже вернул арестованный и даже проявленный киевскими кагебистами материал. Правда, посоветовал в картину его не включать.

А сам Брежнев при очередном посещении Киева побывал у Бабьего Яра и принял участие в закладке камня на том месте, где теперь установлен памятник. Это было официальное признание первым лицом государства исторической важности того, что случилось в сентябре 1941 года. И мы не без гордости связывали такой поворот с нашей работой. Часть кадров из возвращенного нам материала всё же вошла при окончательном монтаже фильма в эпизод, посвященный Бабьему Яру.

Мы построили его на звучании симфонии Шостаковича, которую великий композитор положил на слова известного стихотворения Евгения Евтушенко. Надо ли снова напоминать, что мы были пионерами? Ведь до нас никто в советском документальном кино тему Бабьего Яра не поднимал![761]

Что касается М. Клаузнер, совершившей в 1960-е годы несколько путешествий в СССР, то ее имя в окончательных титрах никак не фигурирует. Правда, она лично несколько раз появляется в кадре в эпизодах, показывающих митинг в Бабьем Яру 24 сентября. Как бы то ни было, экземпляр этого фильма по праву оказался в архиве «Herzliya Studios» — основанной Клаузнер Израильской студии, расположенной в Герцлии в Израиле[762].

...Вернемся на митинг 29 сентября 1966 года — уже не стихийный и весьма многолюдный. Это был еще и всплеск кампании против плана властей построить на костях расстрелянных спортивный комплекс. Работы уже было начались, но благодаря Некрасову, напечатавшему в центральной прессе резкую протестную статью, были приостановлены.

Сюда, помимо Некрасова, пришли и украинские диссиденты — Иван Дзюба (1931-2022), Борис Антоненко-Давидович (1899-1984) и Евгений Сверстюк (1928-2014). Митинг вскоре распался на спонтанные группки и площадки, где к собравшимся обратились — практически одновременно — несколько разных ораторов. Их было как минимум пятеро —Проничева, Некрасов, Антоненко-Давидович, Дзюба и архитектор Белоцерковский. Не было ни сцен, ни микрофонов, слова неслись буквально из толпы и в толпу, так что лучше уж уточнить: не ораторов, а говоривших.

Дзюба, работавший тогда над статьей «Интернационализм или русификация?», произнес примерно следующее:

Я хочу обратиться к вам — как своим братьям по человечеству. Я хочу обратиться к вам, евреям, как украинец — как член украинской нации, к которой я с гордостью принадлежу.

Бабий Яр — это трагедия всего человечества, но свершилась она на украинской земле. И потому украинец не имеет права забывать о ней, так же как и еврей. Бабий Яр — это наша общая трагедия, трагедия прежде всего еврейского и украинского народов. Эту трагедию принес нашим народам фашизм.

...Во времена Сталина были откровенные, очевидные попытки сыграть на взаимных предубеждениях части украинцев и части евреев, попытки под видом еврейского буржуазного национализма, сионизма и т.д. — обрубать еврейскую национальную культуру, а под видом украинского буржуазного национализма — украинскую национальную культуру. Эти хитро обдуманные кампании принесли немало вреда обоим народам и не способствовали их сближению, они только прибавили еще одно горькое воспоминание в тяжелую историю обоих народов и в сложную историю их взаимоотношений.

Как украинцу мне стыдно, что и среди моей нации — как и среди других наций — есть антисемитизм, есть те позорные, недостойные человека явления, что называются антисемитизмом. Мы, украинцы, должны в своей среде бороться с любыми проявлениями антисемитизма или неуважения к еврею, непонимания еврейской проблемы.

Вы, евреи, должны в своей среде бороться с теми, кто не уважает украинца, украинскую культуру, украинский язык, кто несправедливо видит в каждом украинце скрытого антисемита...

Путь к истинному, а не фальшивому братству — не в самопопирании, а в самопознании. Не отрекаться от себя и приспосабливаться к другим, а быть собою и других уважать. Евреи имеют право быть евреями, украинцы имеют право быть украинцами в полном и глубоком, а не только формальном значении этих слов. Пусть евреи знают еврейскую историю, еврейскую культуру, язык и гордятся ими. Пусть украинцы знают украинскую историю, культуру, язык и гордятся ими. Пусть они знают историю и культуру друг друга, историю и культуру других народов, умеют ценить себя и других — как своих собратьев...

Это наш долг перед миллионами жертв деспотизма, это наш долг перед лучшими людьми украинского и еврейского народов, призывавших к взаимопониманию и дружбе, это наш долг перед украинской землей, на которой нам жить вместе, это наш долг перед человечеством.

Таким образом здесь, на митинге в Бабьем Яру — первом, в котором, наряду с еврейскими национальными активистами-отказниками, приняли участие и украинские диссиденты-националисты, после чего состоялось примечательное сближение одних с другими:

Начиная с 1966 г., со времени первого митинга в Бабьем Яру, где открыто, в полный голос представители украинской интеллигенции заявили об антисемитизме и равнодушии государства к потребностям евреев, проблема Бабьего Яра приобрела новое измерение. Группа, от которой требовалось молчание или согласие с властями, устами активистов движения за право на эмиграцию стала выражать свои требования, в том числе — на создание мемориала[763].

Йоханан Петровский-Штерн, специально изучавший этот сюжет, в том числе и в опоре на следственные дела разных активистов из архивов бывшего КГБ, — интерпретирует это даже как достижение взаимоуважительного консенсуса национально ориентированных украинцев и евреев[764].

Возможно, на уровне интеллектуальных лидеров тех и других так оно и было, но в целом применительно к «национально ориентированным украинцам», это, увы, сильнейшее преувеличение. Взаимопонимание и даже приязнь группы мыслящих интеллигентных людей разных национальностей друг к другу естественны, но искомым единством еще не являются. Непросто говорить о «консенсусе», при котором украинские вандалы без устали и с неистовством громили еврейские могилы. Ментально ведь дистанция между еврейским погромом ad hoc и разгромом еврейского кладбища невелика: разве разгром не сублимация погрома?

Между тем власть, как ни странно, прислушалась к митингующим 1966 года. 19 октября 1966 года было принято совместное решение Киевского горкома КПУ и горисполкома «Об установлении памятных закладных камней на территории Бабьего Яра и в сквере на Привокзальной площади в Дарнице»[765].

И уже в начале ноября, если не в конце октября, в яру появился закладной камень из гниванского гранита, и на нем надпись:

Здесь будет построен памятник советским людям — жертвам злодеяний фашизма во время временной оккупации г. Киева в 1941-1943 годах[766].

На самом камне — текстурно — «две скрещенные линии, предопределенные структурой камня, как бы символически перечеркивают эту надпись, как бы ниспровергают смысл написанного»[767].

С появлением камня само собой определилось место будущих сбора и встреч: «У камня»! Многие настолько привыкли к этой плите с перечеркнутой трещиной текстом, что стали воспринимать ее как сам памятник.

А вот как смотрел на камень Виктор Некрасов.

...но есть камень. Кусок полированного гранита не больше комнатного серванта, и на нем надпись, обещающая в будущем памятник. «Тут буде споруджено...»

Что «буде споруджено», сооружен памятник, особой уверенности нет — за тридцать лет не нашлось ни времени, ни средств... А может быть, это и лучший из выходов. И не потому даже, что уровень нынешней нашей скульптуры не сулит ничего хорошего, а просто потому, что в одиноком этом камне таится некая логическая закономерность. В его сиротливой скромности и безыскусности, в самой казенности высоченных газетных слов гораздо больше горести и трагизма, чем в любой группе полуобнаженных непокорных или, как теперь говорят, непокоримых — атлетов со стиснутыми челюстями и сжатыми кулаками[768].

Не только опасения основательные, но и слова — пророческие.

1968-1970. Отказники, или Узники Сиона

Зарываясь в эмпирическую ткань событий, роившихся вокруг Бабьего Яра, — событий, ограниченных, как правило, если не Киевом, то УССР, и глядя, так сказать, себе под ноги, легко упустить значимые, но не на поверхности лежащие явления и факторы, действовавшие далеко и издалека, но оказавшие, быть может, колоссальное влияние и на то, что у тебя под ногами.

В контексте коммеморации Бабьего Яра укажу на три таких события.

Первое — это присуждение Нобелевской премии по литературе в 1966 году поэтессе Нелли Закс (1891, Берлин — 1970, Стокгольм) и Шмуэлю Йосефу Агнону (1888, Бучач в Галиции — 1970, Иерусалим). В том, что Шведская академия не прислушалась к рекомендации Нобелевского комитета, выдвинувшего японского писателя Ясунари Кавабату, а предпочла двух еврейских писателей, отразились не только симпатия к Закс как к «землячке» (в 1940 году Закс удалось эмигрировать в Швецию), к тому же еще и юбилярше (день вручения премии совпал с ее 75-летием)[769], и не только учет того, что для Агнона это было уже не первое выдвижение, но и желание наконец-то откликнуться на Холокост и, в частности, на Бабий Яр: заседания Нобелевского комитета и газетное эхо трудного памятования 25-летия расстрела в киевском овраге совпали по времени и наложились друг на друга.

Второе — и, наверное, самое главное событие — это Шестидневная война (5-10 июня 1967 года), в которой Израиль буквально раздавил в военном отношении коалицию пяти арабских стран — Египта, Сирии, Иордании, Ирака и Алжира. Перед войной президент Египта Абдель Насер неустанно заводил себя и партнеров призывами атаковать Израиль и «сбросить евреев в море».

А. Шукейри, тогдашний председатель Организации освобождения Палестины, милостиво обещал, что уцелевшим евреям, конечно же, помогут возвратиться в страны их рождения. И, продолжая так рассуждать вслух, добавлял: «Но мне кажется, что никто не уцелеет».

Но — победили, но — уцелели! 10 июня 1967 года СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Для советских евреев все это имело самые непосредственные последствия: во-первых, усиление государством дискриминационного давления на них и, во-вторых, мощный всплеск национального самосознания, проявившийся в усилении движения за право уехать в Израиль.

Третье событие — вторжение в Чехословакию 23 августа 1968 года. Оно не имело прямой еврейской коннотации, но послужило усилителем эмиграционных настроений в стране, перекинувшись из еврейского социума на более широкие круги. Это примерно тогда возникла присказка о еврее как средстве передвижения.

Важным маркером протеста против чехословацких событий стало стихотворение Евтушенко «Танки идут по Праге...»:

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета.

Танки идут по соблазнам

жить не во власти штампов.

Танки идут по солдатам,

сидящим внутри этих танков...

А у евтушенковского «Бабьего Яра» вдруг обнаружилось одно неожиданное следствие-свойство. Многим советским евреям, особенно молодым и непуганым, он всерьез помог освободиться от личного когнитивного диссонанса между декларируемым в СССР интернационализмом и реальным антисемитизмом. Стихи освобождали от диссонанса, показывали выход из этого замкнутого круга конформизма и униженности: протри глаза, говори правду!

Подспудное, молчаливое несогласие с государственным антисемитизмом конвертировалось в протест против государства, а протест — в пробуждение национального чувства, ищущего себе выход и увидившего его в эмиграции. И даже несмотря на свое эстетическое неприятие поэмы Евтушенко, тот же Диамант признавался:

...Я по сей день обязан Евтушенко и тем его киевским стихам — он разбудил во мне понимание, что ответственность за все, что происходит со мной и вокруг меня, — с Бабьим Яром, с еврейским народом, с моим еврейством и со всем, что так или иначе связано с этими вещами, — ответственность за это теперь на мне. Не кто-то там за все в ответе, а именно я, я — может быть, последний еврей на земле, кого эти вещи еще волнуют[770].

Пуганых и пожилых евреев доставало другое — «обрезание» синагоги и постановка религиозной жизни под постепенно ужесточающийся контроль Совета по делам религиозных культов. Это самое «обрезание» и было сутью политики этого Совета:

В 1960 г. еврейские религиозные организации СССР, по рекомендации Совета по делам религиозных культов при Совете Министров СССР, выступили с обращениями: «К верующим евреям всего мира» (о прекращении испытаний ядерного оружия) и «К евреям всех стран» (о полном и всеобщем разоружении).

Партийные и советские органы УССР в начале 60-х гг. широко развернули «атеистическую работу» среди верующих евреев, вследствие чего был искусственно инициирован процесс затухания деятельности иудейских религиозных общин. В 1959 г. в Украине действовала 41 иудейская община, а по состоянию на 10 ноября 1962 г. 15, причем только 13 из них имели молитвенные помещения (синагоги). За несколько лет прекратили свою деятельность 28 синагог из 41, состоявших на регистрации в 1959 г. Иными словами, иудейская религиозная сеть в Украине за 1959-1962 гг. сократилась на 70%. На Буковине осталась всего одна действующая синагога (в 1945 г. их было 25), на Львовщине ни одной. Предполагалось, что опыт Львова должны использовать партийные и советские органы Киева и Одессы.

К Судному дню 1962 г. от К. Полонника[771] поступило указание областным уполномоченным принять меры к тому, чтобы руководители иудейских религиозных общин не оказывали никаких почестей единоверцам иностранного происхождения, отказывались от предлагаемых иностранцами подачек, а также к тому, чтобы праздничные богослужения проходили без «особой пышности», поэтому не следует радиофицировать их, приглашать на них квалифицированных певцов-канторов и раввинов из других городов.

К. Полонник считал, что, поскольку его рекомендации безусловны для исполнения руководителями религиозных общин, это должно отрицательно сказаться на посещаемости синагог в дни осенних праздников. Однако действительность внесла свои коррективы. Ситуация вокруг киевской синагоги неожиданно вышла из-под контроля. На Судный день 1962 г., во время визита израильского посла Гекоа, из толпы, собравшейся у синагоги на улице, послышались возгласы о том, что советская власть не дает евреям свободы, ущемляет их права на труд и образование. Собравшиеся стали требовать, чтобы дипломатические представители Израиля активно защищали права евреев.

Это демонстративное проявление недовольства действиями властей сопровождалось традиционными для послевоенного времени репликами, что одной синагоги недостаточно для еврейского населения Киева и необходимо ставить перед органами власти вопрос об открытии еще двух. Многие из участников стихийной манифестации говорили израильтянам о своем желании эмигрировать, возмущались отношением советских органов к проблеме Бабьего Яра.

Поскольку уполномоченный Совета по делам религиозных культов по г. Киеву Шарандак А.Е. полагал, что массовое недовольство евреев Киева, высказанное перед израильтянами, может привести к нежелательным для властей последствиям, он поставил вопрос о закрытии синагоги[772].

Нелишне напомнить, что именно в Киеве — на украинском и на русском языках — выходили самые яркие перлы как антииудаистской пропаганды, в частности книги Трофима Кичко[773], так и антисионистской.

Тут особенно существенно то, что уже в начале 1960-х годов вопросы Бабьего Яра, конфессиональной дискриминации и эмиграции в Израиль сложились в единый кулак — кулак, который советская власть, упрощая, называла «сионизмом». Недаром — уже в 1970-е годы — возникли и закрепились во внутрипартийном документообороте и, отчасти, пропаганде такие странные термины, как «сионистская пропаганда трагедии Бабьего Яра» и «клеветнические измышления сионистов вокруг Бабьего Яра». Довольно точно выразил это же единство и некий М. Марковский из Львова в письме от марта 1974 года, адресованном В. Некрасову (накануне его высылки) и осевшем в госархиве:

Вы собирались писать о Бабьем Яре. Может быть, Вы солидарны с симпатинами Израиля, с требованием о свободном переселении советских евреев в Израиль?[774]

После июня 1967 года, когда Израиль в триумфальной Шестидневной войне разгромил коалицию поддержанных СССР арабских стран, еврейское движение за эмиграцию в Израиль, начинавшееся с песен на идише и иврите, получило мощный дополнительный импульс. По всей стране возникали ульпаны — подпольные кружки по изучению иврита и еврейских традиций: вы — нас не выпускаете, а мы — все равно готовимся к отъезду, и мы — все равно уедем!

Но у боевого триумфа Израиля оказалось неожиданное следствие: вопрос об официальном памятнике в Бабьем Яру снова усох.

Между тем в 1968 году в Киеве зародился объект (точнее, проект объекта), который мог бы претендовать, — хотя бы временно, — на функционал памяти о жертвах Катастрофы. А именно крематорий на Байковом кладбище, спроектированный Милецким, Рыбачук и Мельниченко и пущенный в строй в 1974 году. Прилегающая к нему территория должна была составлять Парк Памяти, зрительной доминантой которого была бы 213-метровая Стена Памяти, сплошь покрытая бетонным барельефами Рыбачук и Мельниченко. В начале 1981 года Стена Памяти была полностью готова, но Киевский горисполком и другие противники Стены добились решения о ее забетонировании: мол, тут городское кладбище, а не Бабий Яр! Инициаторами этого партийного варварства были Владимир Щербицкий и Юрий Ельченко, а исполнителем Ава Милецкий — экс-соавтор Рыбачук и Мельниченко. В мае 1982 года Стена была забетонирована, на что ушел кубокилометр качественного бетона.

В том же 1968 году, когда советская власть вышла из растерянности предыдущего года, она решила перехватить инициативу и — возглавила повестку митинга 29 сентября. Начиная с 1968 года на том же самом месте, где раньше собиралась отказники и интеллигенция, ежегодно стали проводиться казенные мероприятия с подиумом и трибуной — своего рода массовки Компартии. В 1968 году — на уровне Киевского горкома, а далее и вплоть до 1976 года, когда наконец-то открылся памятник, — на уровне пресловутого Шевченковского райкома. И не вечером, а в 14 или в 16 часов — так, чтобы народу поменьше пришло.

Выступления из публики не приветствовались, но в год премьеры еще допускались. И тогда слово взял радиоинженер Борис Львович Кочубиевский (р. 1936), до этого уже протестовавший на антисионистской лекции против обвинений Израиля в агрессии в Шестидневной войне 5-10 июня 1967 года на своем предприятии (радиозаводе)[775]. В августе 1968 года — сразу же после вторжения в Чехословакию — он вместе с женой пришел в киевский ОВИР и, после отказа ему в выезде в Израиль, заявил об отказе от советского гражданства.

К этому времени в трех номерах «Юности» за 1966 год двухмиллионным тиражом уже вышел «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова, а в Дармштадте осенью 1967 года начался новый процесс над палачами Бабьего Яра.

На митинге Кочубиевский сказал, что жертвы Бабьего Яра — это жертвы не просто фашизма, а геноцида, и что Бабий Яр — это символ еврейского народа. После митинга его задержали, а потом вызывали и допрашивали в КГБ, дома у него провели обыск.

28 ноября он обратился к Генеральному секретарю ЦК КПСС Брежневу и к Первому секретарю ЦК КПУ Шелесту с открытым письмом:

Я — еврей. Я хочу жить в Еврейском Государстве. Это мое право, как и право украинца жить на Украине, как право русского жить в России, как право грузина жить в Грузии.

Я хочу жить в Израиле. Это моя мечта, это цель не только моей жизни, но и жизни сотен предшествовавших мне поколений, изгнанных с земли предков.

Я хочу, чтобы мои дети учились в школе на еврейском языке, я хочу читать еврейские газеты, я хочу ходить в еврейский театр. Ну что в этом плохого? В чем мое преступление? Большинство моих родных расстреляно фашистами. Отец погиб и его родители убиты. Если бы они были живы, они бы стояли рядом со мной... Выпустите меня!

С этой просьбой я многократно обращался в различные инстанции и добился лишь увольнения с работы, исключения жены из института и, в завершение всего, — уголовного преследования по обвинению в клевете на советскую действительность. В чем эта клевета? Неужели это клевета, что в многонациональном советском государстве только один еврейский народ не может учить своих детей в еврейских школах? Неужели это клевета, что в СССР нет еврейского театра? Неужели это клевета, что в СССР нет еврейских газет? Впрочем, это никто и не отрицает. Может клевета то, что я более года не могу добиться выезда в Израиль? Или клевета то, что со мной не хотят говорить, что жаловаться некому? Никто не реагирует. Но дело даже и не в этом. Я не хочу вмешиваться в национальные дела государства, в котором я себя считаю посторонним человеком. Я хочу отсюда уехать. Я хочу жить в Израиле. Мое желание не противоречит советскому законодательству.

Вызов от родственников у меня есть, все формальности соблюдены. Так неужели за это вы возбуждаете против меня уголовное дело?

Неужели поэтому у меня дома был проведен обыск?

Я не прошу вас о снисхождении. Сами послушайте голос разума...

Выпустите меня!

Пока я жив, пока я способен чувствовать, я отдам все свои силы, чтобы добиться выезда в Израиль. И, если вы найдете возможным осудить меня за это, то все равно, если я доживу до освобождения, я согласен и тогда хоть пешком уйти на родину моих предков.

Кочубиевский[776]

Долго себя ждать ответ не заставил. Уже 30 ноября (по другим данным — 7 декабря) Кочубиевского арестовали и предъявили обвинение в клевете на советский государственный и общественный строй[777].

Вскоре после этого к мировой общественности обратилась группа киевских евреев:

Мы — евреи Киева, знающие историю Кочубиевского и его жены, решили обратиться к нашим братьям в свободном мире с призывом поддержать Бориса. Мы здесь безмолвны и немы, мы даже не уверены, удастся ли нам переправить за границу наше обращение и поддержат ли нас там. Не знаем мы и чем кончится борьба Кочубиевского, борьба за наше право свободного выезда на Родину — в Израиль.

Но мы знаем наверное, что власти имеют возможность поступать с нами по собственному произволу только благодаря уверенности в том, что в мире не узнают, а если и узнают, то промолчат, опасаясь за нашу же судьбу. Мы направляем этот призыв о помощи в надежде, что наши братья поймут, как важно разорвать эту круговую поруку, прекратить этот вечный шантаж.

Протестуйте, устраивайте демонстрации, бойкотируйте любые советские начинания, не успокаивайтесь до тех пор, пока нам не будет дано право свободного выезда в Израиль.

Свободу Борису Кочубиевскому!

Свободу евреям Советского Союза!

С 13 по 16 мая 1969 года в Киеве проходил суд над Кочубиевским. Прокурор Сурков нажимал на то, что отождествление жертв Бабьего Яра с еврейским геноцидом — это «сионистская, буржуазно-националистическая пропаганда».

Власти нагнали на процесс сотрудников того конструкторского бюро, в котором работал Борис Львович, и им, бедным, пришлось опускать глаза и сквозь зубы его осуждать. К их хору решительно не присоединилась одна украинка — Лариса Ушнурцева, студентка пединститута и жена Кочубиевского.

В своем последнем слове, обращаясь к судье, Кочубиевский сказал:

КОЧУБИЕВСКИЙ: <...> Вы теперь должны вынести мне приговор. Смысл и цель моей жизни был, есть и будет — уехать в государство Израиль вместе с моей семьей. Я никогда не говорил о государственном антисемитизме. Я говорил об отношении отдельных лиц к евреям. Я постоянно слышал не только от малокультурных и необразованных людей, но и от людей с высшим образованием: «Гитлеру нельзя простить того, что он не уничтожил всех евреев».

После упомянутой лекции на предприятии, где я работал, мне постоянно угрожали, посылали антисемитские письма. Антисемиты действовали открыто и безнаказанно. Но существуют и скрытые антисемиты, еще более опасные. Я могу привести очень много примеров таких людей. Они даже есть в зале. Но они не оставляют письменных подтверждений своей антисемитской деятельности и, если я назову имя такого человека, он возбудит против меня дело за клевету, ибо я не могу ничего доказать, и меня осудят...

(ПРОКУРОР: Дайте доказательства. Мы привлечем такого антисемита к ответственности.)

В нашей стране есть наследники Крушевана и организаторов дела Бейлиса. Именно о них я говорил. Антисемитизм неразрывно связан с фашизмом. Фашисты убили моего отца, дедушку, бабушку, а брата моего отца катили по улицам Одессы в бочке, утыканной гвоздями. Мои бабушка и дедушка были убиты антисемитами еще до прихода гитлеровцев. Антисемитизм, с которым не борются, особенно опасен. Осудив меня, вы только поощрите антисемитов...

<...>

КОЧУБИЕВСКИЙ: Стихотворение «Бабий Яр»...

СУДЬЯ: Подсудимый, вам была дана возможность сказать последнее слово в свою защиту, а не делать экскурсы в историю и литературу.

КОЧУБИЕВСКИЙ: Я прошу внести в протокол, что мне сделали выговор за упоминание стихотворения Евтушенко «Бабий Яр»... хотя все мои высказывания в Бабьем Яру полностью совпадают со смыслом и духом этого стихотворения...

Вы, граждане судьи, сказали, что у нас классовый суд. Но разве желание эмигрировать в Израиль делает человека классовым врагом?

Во время следствия и суда меня не спросили ни разу, когда и в какое время я был в Бабьем Яру. Но с явно провокационными намерениями мне были приписаны слова, касающиеся возможности уничтожения евреев. Я же говорил лишь о праве на эмиграцию в Израиль, основываясь на заявлении Косыгина от 5 марта 1967 года...[778]

Решение ОВИРа не соответствовало словам А. Косыгина, который заявил в Париже, что евреям будет предоставлена возможность эмигрировать в Израиль и поэтому я подал жалобу на работников этого исполнительного органа.

...Моей единственной целью остается выезд в Израиль. По советским законам это ненаказуемо, но моя жена и я уже почувствовали эту «ненаказуемость».

За «сионистскую, буржуазно-националистическую пропаганду» суд приговорил Кочубиевского к трем годам исправительно-трудовой колонии[779]. Так что «Бабий Яр» 1969 года (так у киевлян назывались ежегодные встречи 29 сентября) прошел без Бориса Кочубиевского, отбывавшего остаток своего срока на Украине, в Желтых Водах[780].

Но мало ведь наказать отпетого сиониста, нужно еще и показать, что в Киеве, как и во всем СССР, нет и в помине самой проблемы — так называемого еврейского вопроса. И вот 24 апреля 1969 года, т.е. в разгар судебного процесса, Отдел агитации и пропаганды ЦК КПУ выпустил секретную информационную справку «О так называемом еврейском вопросе в УССР» на 90 страницах, где — главным образом самому себе — убедительно доказал, что такого вопроса в республике нет[781].

А 9 августа 1969 года, спустя три месяца после суда, на страницах «Вечернего Киева» появился фельетон С. Фельдмана «С чужого голоса». В точном соответствии с тогдашними правилами травли Фельдман писал, что «люди слушали ораторов, клеймили позором гитлеровских уродов, которые уничтожили здесь, в Бабьем овраге, тысячи советских граждан — россиян, украинцев, евреев»[782]. Кочубиевский же, по Фельдману, отщепенец и клеветник, слушать которого советские люди, в том числе и евреи, ни на митинге в овраге, ни в зале суда решительно не хотели: «Геть сионистского провокатора! Этот подонок плюет нам в душу. Нам с такими не по пути!..»

Между тем Бабий Яр как мощный символ еврейской катастрофы попрежнему притягивал к себе евреев со всей страны. Вот датированное 7 июля 1969 года свидетельство о посещении Бабьего Яра. Михаил Яковлевич Гроб-ман (р. 1939), москвич, российский и будущий израильский художник-авангардист, за полтора-два года до своей эмиграции записал в дневнике:

...Мы с Иркой поехали в Бабий Яр; он большей частью засыпан, все заросло новыми деревьями, еврейское кладбище разрушено в последние годы, короче говоря, сделано все возможное, чтобы замести все следы преступления и вообще сравнять все на этом месте. Но один из обрывов сохранился, высотой ок[оло] 30 м, мы прошли Бабий Яр от начала до конца[783].

При этом Бабий Яр оставался и центром еврейских активистов, борющихся за право на эмиграцию. Киевляне-отказники, рискуя свободой, только усиливали свое давление на власть.

16-17 августа 1969 года в Москве состоялся первый в масштабах СССР нелегальный съезд активистов-отказников[784]. Главным организатором съезда и — шире — моральным лидером советских «рефьюзников» был тогда Давид Моисеевич Хавкин (1930-2013)[785].

В учрежденный на съезде Всесоюзный координационный комитет (ВКК) делегатом от Киева вошел Анатолий Иосифович Геренрот (1940?-2016). В киевской ячейке ВКК объединились представители всех существовавших в городе групп: Геренрот, Диамант, А. Фельдман, Бравштейн и Койфман. Все они летом 1969 года подали в ОВИР заявления на выезд в Израиль — и все получили отказы. В Киеве готовился третий номер журнала ВКК «Итон», для которого Диамант написал две статьи («Эйнштейн и евреи» и «Ханука — это не детский праздник»).

К надвигавшейся годовщине Бабьего Яра в 1969 году готовились и ВКК, и Киевский горком.

«Правильный» сценарий митинга, разработаный в горкоме, был согласован с ЦК КПУ:

Как стало известно Киевскому горкому КП Украины, некоторая часть националистически настроенных граждан еврейской национальности намерена провести 29 сентября этого года в Бабьем Яру сборище, возле памятного камня выложить из цветов шестиугольную звезду.

В связи с этим вносится предложение 29 сентября 1969 г. в 14 часов провести в Бабьем Яру, по примеру прошлого года, митинг представителей трудящихся Киева, посвященный памяти советских воинов и граждан, которые погибли от рук фашистов в период временной оккупации города.

Предлагается, чтобы митинг открыл секретарь горкома партии, а также выступили 2-3 участника Великой Отечественной войны (еврейской национальности), писатель, секретарь горкома комсомола.

Шевченковскому райкому КП Украины поручено провести подготовительную работу по проведению контрпропагандистской деятельности во время митинга.

Контакт с соответствующими административными органами по поводу проведения митинга установлен[786].

9 сентября председатель КГБ при Совмине УССР Виталий Никитченко сообщил ЦК КПУ:

Комитетом госбезопасности республики получены оперативные данные о том, что на 29 сентября 1969 года еврейские националистические элементы города Киева намереваются устроить митинг в Бабьем Яру и придать ему сионистский характер.

Принимаются меры по предотвращению и пресечению нежелательных эксцессов[787].

Петру Шелесту доложили об этом 12 сентября 1969 года.

И вот наступило 29 сентября.

Непосредственно перед этой датой ситуация вдруг обострилась — и с неожиданной для КГБ стороны. В этот день Никитченко сообщил в ЦК КПУ:

28 сентября 1969 года из Киева по почтовому каналу в адреса лиц еврейской национальности, проживающих в г. Киеве, направлено 175 документов с вложением, начинающимся словами «Помни! Ровно 28 лет назад были зверски умерщвлены тысячи твоих братьев и сестер». Далее в качестве эпиграфа взяты слова Ю. ФУЧИКА: «Люди! Будьте бдительны!», а затем в сокращенном виде изложено стихотворение Е. ЕВТУШЕНКО «Бабий Яр». Вложение изготовлено типографским способом, один экземпляр которого прилагается. Приняты меры к розыску автора и распространителя указанного документа[788].

Можно предположить, что и автор, и распространитель так или иначе были связаны с ВКК. У которого, разумеется, был свой сценарий и на 29 сентября. КГБ знал о нем заранее, но пресечь в зародыше не смог:

...В этот же день около 19 часов со стороны улицы Д. Коротченко к памятному камню подошли 3 человека, которые несли венок из цветов в форме двух треугольников, один на другом — в форме 6-угольной звезды.

При попытке возложить этот 6-угольник у памятного камня присутствующие граждане еврейской и других национальностей начали высказывать свое возмущение поведением этих людей. Однако венок им все-таки удалось возложить. После этого они зажгли стеариновые свечи и стояли с ними несколько минут...

...Этих лиц задержали работники городского управления внутренних дел. Как оказалось, ими были: Койфман Исаак Израилевич, 1940 г. р., нигде не работает, образование высшее; Геренрот Анатолий Иосифович, 1940 г. р., ст. инженер Киевского специализированного ремонтно-наладочного управления, образование высшее; Казаровицкий Леонид Израилевич, старший инженер Днепросельмаш, образование высшее. С указанными гражданами соответствующими административными органами проведена необходимая работа[789].

В результате кагэбэшники явно перенервничали и присутствие свое в овраге кратно усилили. Так, поздним вечером 29 сентября они категорически не хотели пускать к закладному камню Мирона и Светлану Петровских с цветами, но все же уступили напору Светланы и пропустили — правда, только ее одну[790].

В 1970-е годы противостояние власти и еврейских активистов Бабьего Яра продолжилось.

Ситуацию на месте самого оврага начала 1970-х годов описывал ленинградец Юрий Окунев, ученый-радиотехник и публицист, эмигрировавший в США в 1993 году:

Я впервые посетил территорию бывшего Бабьего Яра где-то в начале 1970-х. Помню, что никто не мог толком объяснить его точное местоположение. В конце концов какой-то таксист, возивший прежде иностранных туристов, показал нам с приятелем то, что осталось от Бабьего Яра. Зрелище было невыразительным, унылым... Помойку, которую видел здесь Евгений Евтушенко в 1961 году, убрали, овраг залили пульпой и засыпали песком и землей. Через него проложили асфальтированную дорогу, разровняли место для парка и футбольного поля, поблизости строилось здание нового телецентра, на подступах виднелись стандартные жилые кварталы... Картина была успокоительно мирной... Как и следовало ожидать, никаких знаков случившейся здесь жуткой трагедии не было. Над останками несчетных и несчитанных тысяч убитых здесь людей мирно катились автомобили, играли в футбол мальчишки — среди них, возможно, и абсолютно невинные внуки тех украинских полицаев, которые убивали здесь еврейских мальчиков и девочек...

Глухая ярость закипала в душе от этой «мирной идиллии» — да будет проклят вовеки этот потерявший совесть безбожный режим, бесчувственно промышляющий на месте массового убийства еврейских детей извергами рода человеческого... Помнится, тогда, в начале 70-х, я решил — никогда больше не приду на это место глумления над памятью мучеников Бабьего Яра[791].

1971 год — год 30-летия расстрелов в Бабьем Яру — был отмечен в овраге коллективной и краткосрочной голодовкой, состоявшейся 1 августа. В. Федорчук и Ю. Андропов, тогдашние председатели КГБ УССР и КГБ СССР, докладывали о ней в ЦК, соответственно, КПУ и КПСС:

Сообщаем, что 1 августа с. г. в Киеве около Памятного камня в Бабьем Яру группа сионистски настроенных евреев в количестве 12 человек в знак протеста против отказа в выдаче им разрешения на выезд в Израиль пыталась устроить десятичасовую «голодную» забастовку.

Об этих замыслах сионистских элементов органам госбезопасности стало известно заранее, и были приняты соответствующие меры по их упреждению. В частности, 29 июля указанным лицам, приглашенным в ОВИР УВД Киевского горсовета, объявили, что вопрос о выезде в Израиль может быть положительно решен при условии, если их семьи выедут из СССР в полном составе, включая родителей.

Проведенная в ОВИРе беседа поколебала намерение ряда лиц собраться в Бабьем Яру. Однако, подстрекаемые экстремистами, они явились в назначенное место, предварительно отправив телеграмму в адрес Президиума Верховного Совета СССР с заявлением об объявлении забастовки.

Принятыми мерами замысел сионистов был сорван. По согласованию с партийными органами участники провокации были задержаны за нарушение общественного порядка, подвергнуты денежному штрафу и аресту на 10-15 суток[792].

Среди оштрафованных и задержанных — практически никого из состава ВКК. Исключение — Анатолий (Алик) Фельдман, фактически возглавивший новую волну протестного движения за еврейскую эмиграцию. И довольно эффективную волну — большинство арестованных получили израильские визы уже в августе — сентябре 1971 года, в том числе и А. Фельдман (правда, несколько позже других). 22 сентября 1971 года, находясь уже (или еще?) в Вене, Фельдман по просьбе Диаманта написал красочный и подробный отчет об этих событиях, раскрывающий и весеннюю предысторию событий 1 августа.

Процитирую ту его часть, что имеет отношение к Бабьему Яру:

К середине марта из Киева уехали практически все евреи, подававшие документы на выезд в предшествующие годы, в том числе наиболее активные люди, такие как Ан. Геренрот, Эм. Диамант, Евг. Бухина и др. Все они увезли с собой данные для вызовов желающих. Перед теми, кто остался, встала задача: подобрать новый актив, переформировать ульпаны, перераспределить литературу, а также найти новые методы работы в связи с изменившимися условиями.

В виде пробного шага мы предложили всем желающим выехать написать заявление в ОВИР с требованием разрешить регистрацию без вызовов, а также составили и подписали «Письмо 21» в Президиум Верховного Совета УССР. В конце марта каждый подписавший это письмо был вызван в ОВИР, и ему предложено подать вызов и другие документы. К концу месяца возобновили работу 3 ульпана с новыми преподавателями: И. Слободским, И. Ароновичем и Б. Бернштейн. Всего в них занималось 35-40 человек. Рост ульпанов сдерживался отсутствием учебников — те экземпляры «Элеф Милим»[793], которые у нас были, изготовлялись на ротапринте в Москве, и пользоваться ими было небезопасно.

К середине апреля положение стабилизировалось; выделилась группа руководителей, пользующихся авторитетом и доверием со стороны остальных участников движения. 22 апреля, в День Катастрофы и героизма, мы решили собрать людей в Бабьем Яру с венками и цветами. Накануне, 21 апреля, в областное управление КГБ были вызваны четыре человека:

Э. Давидович, Б. Красный, В. Косов и я...

Беседа длилась около 3 часов. Вначале мне было заявлено, что желание выехать в Израиль и мои убеждения — это мое личное дело, но агитировать за выезд в Израиль и пропагандировать свои убеждения мне никто не позволит, что я уже был свыше четырех лет в лагере и легко могу попасть туда снова, если не пересмотрю свое поведение. В ответ на это я сказал, что если меня не арестовали до сих пор, то, вероятно, не из симпатии ко мне лично, а потому что в моих действиях не было состава преступления, а поэтому нет необходимости в пересмотре своего поведения. Мне сказали, что им все известно, в том числе и то, что я вел ульпан. Я ответил: «Нам нечего скрывать, мы имеем право изучать свой язык и свою культуру».

— Но почему вы это делаете подпольно?

— Это не так. Если бы существовали государственные курсы по изучению иврита, так же как существуют курсы английского, немецкого, французского, польского языков, то мы с удовольствием пошли бы на эти курсы и платили деньги за обучение.

— Вы можете изучать язык самостоятельно.

— Изучение языка требует разговорной практики. И что плохого в изучении иврита группами?

— Ульпаны — это частнопредпринимательская деятельность, наказуемая советскими законами.

— Разве мы с кого-нибудь брали деньги за обучение?

— А членские взносы?

— Их не было.

— Нам известно, что они были. На какие деньги размножались учебники? А почему все в ульпане имели клички?

— Клички имеют воры и осведомители КГБ. У нас есть имена, и те, кто носит нееврейские имена, переводили их на еврейский язык.

Затем меня спросили: Какую акцию вы наметили на завтра?

— Никакой акции мы не намечали. Если вас интересует, что я лично собираюсь делать завтра, то я могу сказать: я хочу пойти в Бабий Яр и возложить венок в память евреев, погибших там в 1941 г.

— Почему вы отмечаете память только евреев? Ведь там похоронены советские люди и других национальностей.

— Но только евреи погибли за то, что принадлежали к определенному народу. Это был геноцид. Замалчивать это — значит обелять фашистских убийц. Кроме того, когда мы приходим на кладбище, то подходим к могилам своих близких. Разве это означает неуважение к другим могилам? Мы скорбим обо всех жертвах нацистов, но не скрываем, что больше всего наша душа болит из-за погибших евреев. Разве это не естественно?

— Почему вы выбрали для траурной церемонии завтрашний день, когда все советские люди отмечают день рождения В. И. Ленина? Это может выглядеть как провокация.

— Это случайное совпадение. Еврейский календарь лунный, и в этом году День героизма и Катастрофы приходится на 22 апреля.

— А в будущем он придется на 1 мая?

— Нет, на 11 апреля.

— Почему вы не отмечали этот день в прошлом году?

— Когда вы правы, я с вами согласен. Это действительно наше упущение. Могу вам обещать, что это больше не повторится.

— Мы не советуем вам идти завтра в Бабий Яр. Возложение венков с надписями на незнакомом языке и вообще ваше вызывающее поведение может вызвать ответную реакцию со стороны нееврейского населения. Не боитесь ли вы этого?

— Нет, не боимся. Я знаю, что без вашего прямого указания этого не произойдет. А вам сейчас невыгодны эксцессы.

— Милиционер или дружинник, или любой советский человек не знает, что написано на венке. А если это антисоветский лозунг?

— В Киеве 150 тысяч евреев. Вы могли бы иметь сотрудника, знающего еврейский язык.

— Все же мы не советуем вам ходить. Кроме законов, есть советский правопорядок. Мы никому не позволим его нарушать и устраивать религиозные оргии в общественном месте.

— В ваших советах мы не нуждаемся. Если можете — запретите нам приходить в Бабий Яр.

— Запрещать мы не можем, но предупреждаем вас — проявите благоразумие.

— Благодарю за предупреждение, и позвольте мне предупредить вас — поскольку вам известно, что мы хотим возложить венки, то ответственность за все возможные инциденты будете нести вы.

На этом беседа закончилась. Аналогичного содержания беседы были и у других лиц, вызванных в КГБ. 22 апреля были возложены венки и цветы. Хотя поодаль находилась группа сотрудников КГБ в штатском, никаких инцидентов не было. Венки стояли до вечера следующего дня...

В июне продолжалась работа ульпанов. Все мы с напряжением ждали результатов судебных процессов. В конце июня стали поступать из ОВИРа отказы на наши просьбы о выезде. Разрешения получали только единицы, в основном это были женщины и старики. Многие из нас к тому времени потеряли работу. Мы стали задумываться над новыми формами борьбы. Нам казалось, что письма евреев из СССР в ООН и другие международные организации уже не достигают своей цели — то, что советские евреи хотят выехать в Израиль, стало уже банальной истиной. Нужны более драматичные формы борьбы. Мы решили провести 1-2 августа — в день Тиша бе-Ав[794] — однодневную голодовку протеста против отказов в выдаче разрешений на выезд. Местом голодовки должен был стать Бабий Яр.

Главной задачей было обеспечить максимальную гласность. С этой целью мы просили наших друзей в Израиле звонить вечером 1 августа в Киев, а также воспользовались приездом в Киев американского еврея Леонарда Шустера, высланного из СССР 19 июля. В то же время 15 человек обратились с индивидуальными ходатайствами к Президенту 3. Шазару и министру внутренних дел Ш.-Й. Бургу с просьбами об израильском гражданстве. Письма об этом были отправлены по почте заказными с уведомлением о вручении и, по всей вероятности, были задержаны советской цензурой. Фамилии этих людей я передал в Израиль по телефону...

1 августа 11 человек начали голодовку, послав предварительно телеграмму об этом Председателю Президиума Верховного Совета Н. В. Подгорному. Через 3 часа они были арестованы милицией и затем осуждены народным судом на 15 суток за «мелкое хулиганство» — якобы за то, что они «мяли траву и вели себя вызывающе». Лишь 66-летняя женщина Татьяна Лейченко-Веледницкая была приговорена к штрафу в 10 рублей за «непристойное поведение»...

В тот же день о происшедшем мы сообщили нашим друзьям в Москве, а также я дал информацию по телефону в Лондон, Стокгольм и Израиль[795].

Собственно юбилейное памятование в год 30-летия трагедии переехало в Лондон, где усилиями Англо-Украинского общества им. Мазепы 26 октября 1971 года состоялось публичное заседание с выступлениями О. Герберта, Мэтью Воли-Когена, А. Кузнецова и Л. Владимирова (Финкельштейна)[796].

В контексте же внутрисоветского противостояния Кремля и «Сиона» 1972 год — немного особенный в череде лет. 5 сентября в Мюнхене, на Олимпийских играх, палестинские террористы взяли сборную команду Израиля в заложники и расстреляли. Киевские «отказники», вспоминает Светлана Петровская, среагировали на трагедию так:

...Они сплели громадный венок из белых гвоздик, который выглядел как треугольник, но, если его повернуть и развернуть, он превращался в ма-гендовид. Ребята поехали к Давиду Мирецкому, замечательному художнику, нашему другу, чтобы он подписал ленты к этим венкам на иврите. Давид выполнил все, о чем просили ребята. Они предложили и ему поехать в Бабий Яр и положить эти венки к камню, в знак траура по убиенным спортсменам. А где же в другом месте можно было бы оплакать евреев?

И они поехали. И положили венок. То ли гебешников предупредили, то ли там был постоянный пост, но они похватали всех ребят, затолкали

в машины и увезли... Они сидели в Лукьяновской тюрьме. Как выяснилось позже, машина их привезла прямо в суд и всех осудили за мелкое хулиганство — разбрасывание мусора (цветов) в неположенном месте. Их посадили в тюрьму на 15 суток. Даже «свидетели» нашлись.

По утрам их возили на работу — подметать улицы, перевоспитываться, потом, через 15 суток, выпустили, но свою основную работу все потеряли, всех сняли, лишив средств к существованию. Найти новую работу не представлялось возможным — не брали.

...Тогда очень многие уезжали. Поезд был битком набит людьми, которые уезжали, и теми, которые провожали своих родственников до границы. Это тоже был Исход, только без пальбы и видимой крови, а невидимой... только представить себе можно. Ведь не разрешали брать с собой не только боевые ордена, а просто фотографии родных и близких, записные книжки, старые письма, и еще требовали платить всякие налоги государству и прочее. Унижению не было предела. Нужно было мужество, чтобы пройти через все это[797].

В следующем, 1973 году — очередное, новое обострение:

Еврейские активисты из разных городов Советского Союза не были допущены к траурному митингу в Бабьем Яре. Среди них Иосиф Аш и Иосиф Бейлин из Москвы, Яков Ариев из Риги, Александр и Людмила Мизрохины, Владимир Кислик, Марк и Наташа Луцкие из Киева. Анатолий Щаранский был снят с поезда по дороге в Киев, Михаил Магер, из Винницы, получил предупреждение, что если он выедет, то будет арестован. Однако двадцати активистам из разных других городов удалось прорваться, и они прибыли на траурный митинг.

Ицхак Циферблит, отказник из Киева, которому уже много раз было отказано в разрешении на выезд в Израиль, сообщил по телефону представителям Нью-Йоркского студенческого комитета по оказанию помощи советским евреям, что около 300 евреев присутствовали и возложили венки к памятнику на траурном митинге в Бабьем Яре в этом году[798].

А октябрь 1973 года — это война Судного Дня, и бессильная злоба советского государства за неудачи арабских союзников-антисемитов. Как и Шестидневная, эта война основательно укрепила дух и решительность как еврейских отказников, так и тех, кто решил остаться.

1976. «Стало куда положить цветы». Мускулистый памятник

В 1974 году 86 евреев из разных советских городов обратились в ЦК КПСС с письмом по вопросу о памятнике жертвам Бабьего Яра. Критикуя политику властей в отношении Бабьего Яра, они предлагали создать фонд строительства памятника в Бабьем Яру, на который все желающие переводили бы добровольные пожертвования:

До сих пор Бабий Яр остается единственным в мире местом массовых убийств Второй мировой войны, в котором память невинно погибших не увековечена памятником. В последние годы в СССР воздвигнуты великолепные мемориалы жертвам нацизма в разных местах страны. Таким является комплекс Хатынь в Белоруссии, Саласпилс — в Латвии и ряд других, и только в Бабьем Яру, на месте гибели 100 тысяч людей стоит лишь жалкий придорожный камень.

Нельзя объяснить отсутствие памятника в Бабьем Яру забывчивостью властей Украины. Еще в 1961 году, в дни двадцатой годовщины расстрела, поэт Евтушенко осмелился напомнить об этом во всеуслышание стихотворением, ставшим широко известным в стране и за рубежом: «Памятника нет». Прошло еще 13 лет, памятник до сих пор не сооружен. Может быть, для него не хватает строительных материалов? Но при существующем в стране размахе строительства это — капля в море. Может быть, не хватает средств? Но памятник стоит намного меньше стоимости одного из тысяч танков, поставляемых бесперебойно вот уже в течение двадцати лет арабским странам. Если все же нет возможности сэкономить на поставках хотя бы одного танка, то нет сомнений в том, что евреи СССР готовы и сами собрать необходимые средства для сооружения памятника в Бабьем Яру. Уверены, что и неевреи примут участие в создании такого фонда, чтобы почтить память погибших. Для этого нужно лишь согласие властей. Мы знаем по опыту, что без согласия властей нельзя даже возлагать цветы на могилы в Бабьем Яру. Уже не раз евреев арестовывали и заключали в тюрьму за несанкционированное возложение венков в годовщину расстрела. Мы решительно настаиваем на безотлагательном решении вопроса сооружения памятника жертвам фашизма в Бабьем Яру. В связи с этим мы просим сообщить номер текущего счета, открытого для приема пожертвований в фонд строительства памятника в Бабьем Яру.

Токер Гирш, Полоцк Михаил и другие, всего 86 подписей[799].

Заметили, как изменился тон письма? Ни тени просительности, одна лишь требовательность с иронией вприкуску. И Евтушенко — снова ничего не подозревающий Евтушенко! — как неизменный и неразменный глашатай чеканной правды!

Государство же, в ответ на нарастающее давление снизу, ощутило себя вынужденным зашевелиться.

4 октября 1971 года, т.е. накануне 30-летней годовщины расстрелов в Бабьем Яру, Киевский горсовет принял решение №1595 «О сооружении памятника советским гражданам и военнопленным солдатам и офицерам Советской армии, которые погибли от рук немецко-фашистских оккупантов в районе Сырецкого массива г. Киева» с выделением участка в 7 га ^[800].

Подготовительные работы начались, по некоторым сведениям, уже в 1972 году[801], тогда же наверняка был готов и проект, коль скоро его автор — скульптор Михаил Григорьевич Лысенко (1906-1972)[802] — успел умереть в том же году, т. е. за четыре года до открытия памятника! Сам же по себе проект — не что иное, как исковерканная конкурсная идея Е. Жовнировского и И. Каракиса[803].

Строительство, если и шло, то ни шатко, ни валко. Но в 1974 году — в порядке «ответки» на сионистские происки — власти твердо решили его форсировать. Секретарь Киевского горкома КПУ А. Ботвин в письме в ЦК КПУ от 18 сентября 1974 года обосновывал это так:

В связи с тем, что в настоящее время лица еврейской национальности, так называемые «отказники», вынашивают идею создания общественного комитета по сбору средств для сооружения памятника в Бабьем Яре, в газете «Вечірній Київ»[804] накануне 29 сентября будет опубликован материал о проекте памятника и его строительства[805].

А 17 февраля 1975 года решением горисполкома № 166 были утверждены окончательный проект памятника и смета на его строительство[806].

Прошло еще полтора года, и вот 2 июля 1976 года — через 35 лет после самой трагедии! — советская власть явила миру свой похабный и безальтернативный памятник, нисколько не отвечающий духу происшедшей здесь трагедии[807].

Он представлял собой многофигурную бронзовую композицию высотой в 14 метров. Всего фигур 11, среди них — коммунист-подпольщик, солдат, моряк, влюбленная пара, мать с ребенком и старая женщина, но нет ни одной, хотя бы отдаленно напоминавшей еврея[808]. Иосиф Бегун в своих воспоминаниях приводил слухи о первоначальных вариантах скульптур с узнаваемо еврейскими лицами, которых якобы заставили переделать в «интернациональные»[809].

Название монумента — «Советским гражданам и военнопленным солдатам и офицерам Советской армии, расстрелянным немецкими фашистами в Бабьем яру, памятник». На бронзовой плите такой текст на русском языке: «Здесь в 1941-43 годах немецко-фашистскими захватчиками были расстреляны более ста тысяч граждан города Киева и военнопленных».

И снова ни слова о евреях, хоть и было их из убитых не меньше двух из трех и хоть и были они убиты потому лишь — что евреи. «Не мемориал, а всего лишь громоздкая, помпезная материализация лжи», — припечатал Наум Мейман[810]. А Натан Эйдельман уточнил: материализация подлости. В его дневнике за 23 мая 1985 года читаем: «Затем — Бабий Яр, подлый памятник (лица, украинская сорочка)»[811].

Тем не менее открытие происходило при огромном стечении народа. Выступали исключительно официальные лица и отобранные «представители народа», дружно говорившие о борьбе и победе над фашизмом. И, понятно, ни слова о гибели евреев[812].

Фотографии памятника и репортажи с его открытия обошли все мировые газеты. Глядя на них, Виктор Некрасов, выступая по «Радио Свобода» 16 июля 1976 года, процитировал и прокомментировал одно из таких описаний:

...Читаю дальше: «Ступени ведут к 15-метровой скульптуре. Над оврагом застыли 11 фигур. Впереди коммунист-подпольщик. Он смело глядит в лицо смерти, в глазах твердость и уверенность в торжестве нашего дела. Крепко сжал кулаки солдат, рядом моряк заслоняет собой старую женщину. Девушка, под градом пуль, склонилась над своим любимым. Падает в яму юноша, не склонивший головы перед фашистами. Скульптуру венчает фигура молодой матери, символ торжества жизни над смертью, победы светлых сил и разума».

Как-то странно это все читать. В Бабьем Яру похоронены в основном старики и старухи, немощные, ничего не понимавшие, шедшие, как кролики в пасть удава. Их гнали эсэсовцы, гнали, гнали, гнали. И вот когда смотришь сейчас на эту фотографию, которая передо мной, и видишь этих крепких, мускулистых солдат, этих моряков, сотканных из бицепсов, из всех видов мускулатуры, которая есть. Когда видишь этого подпольщика со сжатыми кулаками, непонятно вообще. Как они, вот такие, как изображены на памятнике, как они просто не разметали весь этот конвой, который их гнет. Здесь сила, а Бабий Яр — трагедия, слабость, трагедия старости, трагедия детей, которые шли на смерть. И все-таки памятник есть. По фотографии трудно судить, по дошедшим до меня из Киева сведениям, какое-то эмоциональное начало в нем есть. Вот глядя сейчас на эту фотографию, я думаю, все-таки через 35 лет после этого варварского поступка, памятник воздвигли. Есть теперь куда класть цветы, и где молча постоять, может быть, уронить слезу.

Десять лет тому назад, 29 сентября 1966 года я был в Бабьем Яру. Там собрались люди, у которых кто-то погиб — дети, братья, отцы, деды. Они стояли, не зная, куда положить свои цветы, они плакали. И глядя на них, я вдруг почувствовал, что надо сказать несколько слов. Я не могу точно их воспроизвести. В тот же день очень хорошо выступал в Бабьем Яру Иван Дзюба, его речь есть, напечатана. Но я помню, что я в своем выступлении говорил о том, что не может быть, чтоб на этом месте варварского расстрела не было бы памятника — памятник будет. Мне потом за это крепко досталось, меня таскали на партбюро. Зачем я выступаю на сионистском сборище, зачем и все, но на это мне легко было ответить: «Не я должен был выступить, а в этот святой день — 25-ю годовщину, выступить кто-то из ЦК, из обкома, из райкома хотя бы — никого не было». Тем не менее, это выступление, особенно Ивана Дзюбы, настолько сильно прозвучало, что через десять дней на этом месте появился камень, который десять лет стоял. Сейчас памятник, на котором мы видим подпольщика, смело глядящего куда-то спокойно, мы видим женщину, которая олицетворение какой-то ясности, но мы не видим тех самых, того маленького еврейского мальчика или того старого еврея, старую бабушку — нет их. Мускулы, мускулы, мускулы, и протесты, ясное видение победы. И это в сентябре 1941 года.

Но памятник есть, есть куда положить цветы.

И надпись, и церемония, и, главное, сам памятник в точности соответствовали советской идеологеме Бабьего Яра: еврейские жертвы никак не обозначены, их вербальным заместителем служили выражения «мирные граждане» и, особенно часто, «советские люди». Холокост, мол, не уникален, а фашисты уничтожали советских граждан, среди которых были и русские, и евреи, и татары, и поляки...

В праве на свою отдельную память — даже в таком вопиющем случае, как Бабий Яр! — евреям было в очередной раз отказано. Борьба за восстановление справедливости уткнулась в жесткое идеолого-административное «нет».

В 1989 году по инициативе Антисионистского комитета советский монумент 1976 году обзавелся двумя дополнительными памятными плитами: на них — на русском и на идише — воспроизведен тот же самый текст, что и был на имевшейся уже плите.

Но, как было уже замечено: спасибо и на этом.

Все-таки стало куда хотя бы положить цветы...

1978-1984. Бабий Яр: уроки истории или правда о трагедии?

...Между тем интересные события происходили в США. Там по-настоящему всерьез о Холокосте в целом и о Бабьем Яре в частности узнала буквально вся страна. И произошло это благодаря кинематографу — важнейшему из всех искусств, как когда-то понял сам и завещал всем великий Ленин.

Прорывным тут оказался 1978 год и минителесериал «Холокост» американского режиссера Марвина Чомски (1929-1982) по сценарию Джеральда Грина с Мерил Стрип в главной роли, удостоенный «Эмми», «Грэмми» и любых других премий. Именно этот фильм ввел в широкий обиход само это слово — Хо-ло-кост!

Все четыре серии были показаны на канале NBC за четыре вечера подряд — с 16 по 19 апреля 1978 года. Сюжет сериала завязан на судьбах двух семейств — жертвенного (евреи Вайсы) и палаческого (немцы Дорфы). Вторая из серий была посвящена Бабьему Яру. Интересно, что в фильме состоялся кинодебют... Пауля Блобеля как «действующего лица» сюжета! (Позднее сценаристы не раз еще будут обращаться именно к нему как к своеобразному лицу гильдии палачей Бабьего Яра[813]).

Этот сериал посмотрела вся гигантская телеаудитория США, включая президента Джимми Картера, предложившего построить в Вашингтоне национальный мемориал Холокоста, который стал бы символом трагедии[814]. Для подготовки этой идеи к реализации и была назначена специальная Президентская комиссия по Холокосту под председательством Эли Визеля.

В этом своем качестве Эли Визель посетил Киев 2-3 августа 1979 года и составил себе резко критическое мнение о ходе и характере мемориализации Бабьего Яра. Он, в частности, заявил:

...в США помнят евреев в Бабьем Яру, чтут их память, молятся за них... это место задолго до сооружения памятника считалось священным... Перед вылетом в Москву Эли Визель выразил резкое возмущение тем, что на мемориальной доске у памятника вовсе не упоминается о том, что среди расстрелянных немцами советских граждан в большинстве были евреи. Заявил, что по возвращении в США будет этот вопрос поднимать перед своим правительством[815].

Слова Визеля рифмуются с еще одной цитатой из «Прожито». Владимир Бессонов, запись от 23 октября 1980 года — неизменное отторжение от мускулистого советского монумента:

Доехал до Бабьего яра! Час бродил. Думал: неужели здесь расстреляли столько евреев! И ничего на этом месте нет! Нет никакого памятного знака...

Между тем в СССР сериал Чомски, конечно, не показали, но кто надо — в посольстве, в Минкульте, может быть, в ЦК — посмотрели, после чего возник запрос на советский художественный ответ на западную, буржуазную киноэкспроприацию нашего Бабьего Яра. Свидетельством чего явилось принятое в октябре 1978 года постановление ЦК КПУ «О дополнительных мерах по предупреждению негативных проявлений в республике», в котором, в частности, сочтено было необходимым

...выпустить в 1980 г. на русском и английском языках документальный фильм на материалах воспоминаний бывших узников Сырецкого лагеря — Островского, Будника, Трубакова и других, разоблачающих фальсификации сионистской пропаганды трагедии Бабьего Яра. Госкино УССР, Гостелерадио УССР, КГБ УССР[816].

Между тем в преддверии 40-летия трагедии Бабьего Яра возник, точнее, обострился другой болезненный идеологический вопрос советской власти — эдакий клубок из безнадежно спутавшихся ниток сионизма, антисионизма, еврейской эмиграции, диссидентства и т. п. В недрах Идеологического отдела ЦК КПУ родилась идея пропагандистски оседлать Бабий Яр в резко усилившейся тогда борьбе с сионизмом, породившей такие, например, словеса, как «сионистская пропаганда трагедии Бабьего Яра» или «клеветнические измышления сионистов о Бабьем Яре», разгадка смысла которых и до сих пор затруднительна.

С небольшой редакционной правкой процитированные только что термины перекочевали в Постановление Секретариата ЦК КПУ «Об организации выполнения постановления ЦК КПСС “О мероприятиях по дальнейшему разоблачению реакционной сущности международного сионизма и антисоветской сионистской пропаганды”» от 19 марта 1979 года:

На основе документальных материалов и свидетельств бывших узников-евреев Сырецкого лагеря военнопленных создать короткометражный фильм, разоблачающий клеветнические измышления сионистов вокруг Бабьего Яра. Госкино УССР. 1980 г.[817]

В январе 1980 года руководители целого ряда министерств и ведомств УССР подготовили информацию о ходе выполнения указанного постановления ЦК КПСС. Председатель Госкино УССР Юрий Олененко отчитывался тогда:

Тема «Бабий Яр» была предложена для реализации на студии «Укркинохроника» в одной части. Студия провела предварительную работу, определила кандидатуры авторов. Затем, по решению директивных органов, тему передали «Укртелефильму» с расширением ее до четырех частей[818].

Леонид Кравчук (sic!), в то время заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПУ, оставил личную помету на полях: «Все три под вопросом». Как полагает Михаил Мицель, будущий президент Украины имел в виду три уже заказанных антисионистских фильма.

Между тем сценарий и режиссура фильма «Бабий Яр — уроки истории» уже находились в работе. Начиная с 1979 года на Киевской студии документальных фильмов проект вел Александр Александрович Шлаен (1932-2004)[819]. Похоже, что — в пароксизме наивности? — он рассчитывал на то, что ему дадут снять нормальный, аутентичный, правдивый и честный фильм.

Но от фильма ждали совершенно другого! И уже в 1980 году авторский коллектив картины стали «укреплять», навязывая Шлаену в соавторы разных людей. Например, Виталия Коротича[820] — сторонника своеобразного обезъевреивания Бабьего Яра: «Ну зачем, Саша, тебе эти евреи? Давай сделаем фильм про то, как это плохо вообще — убивать людей»[821].

Или — по-видимому, более покладистого коллегу-режиссера — Владимира Николаевича Георгиенко (р. 1932 )[822]. Сам Георгиенко, ни разу не назвав Шлаена как предшественника и обтекая все острые углы, позднее вспоминал, что в сентябре 1980 года его пригласили в Гостелерадио Украины и предложили возглавить творческую группу фильма.

Вся конфликтность и бурность выяснения отношений в процессе работы над фильмом запечатлелись в лаконичности титров к нему:

Над фильмом работали: В. Коротич, В. Георгиенко, Ал. Шлаен, А. Ващенко, X. Салганик, Г. Стремовский, В. Коляда, Ю. Лемешев, Э. Губский, Н. Надворный, Л. Гулевата, А. Кислий, А. Пугач, В. Николова, А. Садко, Е. Карабанов, Ж. Осипова, А. Гольдштейн, Л. Бондаренко, Д. Чимбр, Эрнст Генри.

Далее стандартное об архивах — и все! То есть: всех в одну кучу — глуше некуда, а шило так и торчит из мешка!

Вот, кстати, то же самое, но из перспективы самого Шлаена. Фильм, по сообщению его вдовы, Аллы Николаевны Шлаен-Ревенко, был совершенно исковеркан и искажен, при этом — вопреки твердо заявленной авторской воле. Шлаен даже пытался оспорить эти надругательства в советском суде (ответчик — студия «Укртелефильм»), возможно, он добивался снятия своего имени в титрах.

Не преуспев ни на студии, ни в суде, Шлаен решил переключиться на другой жанр — и стал перестраивать свой материал и свои мысли в формат книги. Но Политиздат, поначалу приняв рукопись, вскоре отказался от ее: «Что Вы все этих евреев поднимаете?» В январе 1982 года у Шлаена даже прошел обыск, а рукопись книги была элементарно арестована.

А что с картиной?

Заметка Георгиенко в неустановленном издании, названная им «Правда и полуправда», приподнимает завесу:

Когда черновой вариант фильма был просмотрен вышестоящими инстанциями, сейчас же поступили рекомендации ЦК КП Украины: «Для большей актуальности и придачи фильму политической остроты, необходимо показать преемственность фашистских тенденций и методов современным сионизмом».

Виталий Коротич, входивший в состав творческой группы фильма, настоял, помимо «развенчания израильского сионизма», ввести эпизоды «зверства американской военщины в Корее, Вьетнаме». Всякая попытка воспрепятствовать этому, попытка объяснить не только ему и остальным чиновникам, что это отразится не только на качестве, но и ограничит географию демонстрации фильма в странах Запада, была тщетной.

Фильм оказался под угрозой закрытия, дали о себе знать силы, которые очень хотели такого финала. Мне пришлось снова ехать в киноархивы Москвы и срочно разыскивать кадры «зверств американской военщины» и развенчания «израильского сионизма». В те времена «антисионизм» пышным цветом расцветал во всех странах Европы, особенно в СССР. Именно под давлением правительства Советского Союза ООН приняла декларацию, осуждающую Израиль, откровенно отождествляя его с расизмом. Лишь в 1992 году это дискриминационное решение было отменено[823].

Понятно, из-за чего так бесился Шлаен, скорее всего и бывший той «силой», что хотела закрытия фильма. Но передавила другая сила — та, что хотела его выхода на экран и требовавшая — в нагрузку к Холокосту с немецкими палачами — еще и американскую военщину во Вьетнаме и израильскую в Палестине. И вся эта окрошка — в одной миске!

Но, несмотря даже на эту окрошку, фильм на Гостелерадио в Москве был принят кисло: приемку прошел, но заслужил лишь «вторую категорию». Не фиаско, конечно, но «очень было гадко на душе», вспоминал режиссер.

Но и это еще не все! На десерт «руководителю коллектива» выпало вот еще что:

Попал я вскоре на прием к секретарю Киевского горкома товарищу Главак, в прошлом первому секретарю ЦК ЛКСМ Украины. В конце беседы она и задает мне вопрос: «Объясните мне, почему вы в вашем фильме не сказали о том, что евреи шли в Бабий Яр, как скотина на убой. И захватили при этом с собой золото и серебро?.. Вы также не сказали, что никто из евреев даже не оказал сопротивления, им в голову не пришло уйти в подполье к партизанам. Да, Владимир Николаевич, вы подыграли евреям».

Так вот где собака зарыта... Вот он, ответ на мой вопрос, почему в Москве так прохладно была принята картина. Оказывается, все просто — «подыграл евреям!».

Наступил 1981 год, 40-летие трагедии. 55-минутный фильм «Бабий Яр — уроки истории» показали по всесоюзному (sic!) телевидению строго в намеченный заказчиками срок — 29 сентября 1981 года. Шлаен и дожившие до этого момента узники сырецкой зондеркоманды посмотрели его даже все вместе — дома у Якова Капера.

И всего через две недели — 15 октября! — фильм уже крутили в Нью-Йорке, в Секретариате ООН — как культурную инициативу Делегации УССР на 36-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН![824] Собралось около 250 дипломатов и журналистов. Представляя фильм, заместитель председателя делегации УССР Л.В. Черный упорно «акцентировал внимание на миролюбивой политике Советского Союза» и изо всех сил противостоял «попыткам определённых зарубежных кругов фальсифицировать историческое прошлое и современное нашего народа, в том числе и трагедию Бабьего Яра».

Просмотр вызвал чрезвычайный интерес... Представители прогрессивной русской и еврейской общественности попросили кинофильм для демонстрации в своих клубах. Руководители Лиги американских украинцев, которые вначале считали нежелательным показ фильма местным украинцам, поскольку он озвучен на русском языке, заявили, что обязательно покажут его в Нью-Йорке и в Арров-парке... Только один из участников просмотра, представившийся адвокатом, бывшим киевлянином, а ныне гражданином Израиля, сказал, что считает фильм неприемлемым для значительной части евреев потому, что еврейским жертвам в нем уделено недостаточное внимание[825].

Так что Кравчук и иже с ним остались довольны. Фильм даже похвалили в постановлении Политбюро ЦК КПУ от 8 февраля 1983 года «О мероприятиях по усилению противодействия подрывной антисоветской деятельности зарубежных сионистских центров и антиобщественных элементов из числа просионистски настроенных лиц»:

Периодически демонстрировать по телевидению фильм «Бабий яр — уроки истории», шире использовать при проведении тематических вечеров по разоблачению сионизма документальную ленту «Я хочу рассказать правду»[826].

Последняя по времени (14 сентября 1984 года) антисионистская попытка осмысления причин эмиграции — ориентировка отдела пропаганды и агитации ЦК КПУ «О тенденциях в подрывной антисоветской пропаганде зарубежных сионистских центров и мерах по противодействию ей» — едва ли не единственный еврейский след в этой проблематике, оставленный годичным правлением У. X. Черненко. Ни о каких инсинуациях со стороны сионистов в связи с Бабьим Яром упоминаний в нем уже нет:

В настоящее время, в связи с резким сокращением выездов евреев из СССР (в республике в сравнении с 1979 г. более чем в 40 раз), акцент в сионистской пропаганде перенесен на инспирирование движения за «свободное развитие еврейской национальной культуры». Изменения в тактике сионистских подрывных центров сказывается и на поведении просионистских лиц в республике. В партийные и советские органы поступают письма и заявления с требованием открыть «еврейские культурные центры», «еврейские школы, художественные коллективы»[827]

Но пройдет еще полтора года, как снова — 26 апреля 1986 года — в районе Киева громыхнет! И уже не локальной Куреневкой, как четверть века назад, а глобальным Чернобылем!..

Версию Коротича — Георгиенко повторили по телевидению в 1986 году, на 45-летие трагедии, и, возможно, собирались показать — или даже показали — и в 1991 году — на 50-летие. Против этого Шлаен тоже протестовал и даже обращался в Генпрокуратуру СССР, но, кажется, не преуспел.

1966-1981. Фигурки Сидура, свинец Варги, эскизы Толкачева и первые антологии

В брежневское время увидели свет первые поэтические подборки или антологии, посвященные Бабьему Яру. Произошло это, разумеется, не в СССР, а за границей — в Лондоне и Тель-Авиве.

В раздел «Бабий Яр» в сборнике «Русский антисемитизм и евреи», составленном А. Флегоном и А. Наумовым (Лондон, издательство «Flegon-Press», 1968[828]), вошли стихотворение «Бабий Яр» и отрывок из «Автобиографии»

Е. Евтушенко, а также отклики — стихотворение А. Маркова «Мой ответ», статья Д. Старикова «Об одном стихотворении», стихотворение «Анонимного поэта» под названием «Ответ Маркову на его злобный пасквиль по поводу стихотворения Евг. Евтушенко “Бабий Яр”» («В чем это, Марков, вы узрели...») и, под конец, фрагмент из выступления И. Дзюбы на 25-й годовщине трагедии в Бабьем Яру в Киеве.

Первая настоящая антология (а точнее, хрестоматия с элементами антологии) вышла в 1981 году, к 40-летию расстрела, в Тель-Авивском издательстве «Мориа»[829]. Выпускающая организация — «Союз землячеств — выходцев из СССР», материалы собирались Киевским землячеством. Ответственный редактор — Е. Баух, технический — Р. Волицкая, автор фотографий — Г. Винницкий. Указаны и спонсоры: Фонд увековечения памяти жертв Бабьего Яра, Еврейское агентство (Сохнут) и Министерство абсорбции Израиля[830]. Мотором издания был его ответственный редактор — Ефрем Исаакович (Эфраим Эцхович) Баух (1934, Тигина, Румыния — 2020, Петах-Тиква, Израиль), поэт, писатель, переводчик, журналист и общественный деятель, глава Федерации союзов писателей Израиля, Израильского ПЕН-клуба и др. В составленной им книге преобладают очерки, письма и документы, но есть и стихи (Л. Озерова, И. Эренбурга, О. Дриза, Е. Евтушенко, Ш. Розенберга и И. Пинкарт (Пинкерт), а также проза И. Кипниса). Язык публикации — русский, но отдельные вкрапления (например, стихотворения О. Дриза и И. Пинкарт) — двуязычны (на идише и по-русски), проза Кипниса дана в переводе.

Довольно плодотворными брежневские годы оказались и для художников и скульпторов.

Так, 1966 годом датируются замечательные деревянные композиции «Бабий Яр» всемирно известного скульптора Вадима Абрамовича Сидура (1924-1986)[831]. Классические параметры его поэтики — лапидарность, обобщенность и экспрессивность — проявились в этих фигурках в полную силу.

В 1968 году свой «Бабий Яр» создал и известный венгерский скульптор Имре Варга (1923-2019), автор многих портретных памятников, а также памятника жертвам Холокоста перед будапештской синагогой. «Бабий Яр» — это небольшая (60 на 55 см) каменно-свинцовая композиция с грудами человеческих фигурок в каменных желобах[832].

Зиновий Шендерович Толкачев (1903-1977) в 1919-1920 годах учился в Москве, во ВХУТЕМАСе, у П. Кончаловского и А. Осмеркина. Одним из первых в СССР, еще в 1945 году, он обратился к теме концлагерей и Холокоста и написал серии картин «Майданек», «Освенцим» и «Цветы Освенцима». В 1950-1960-е годы Толкачева клеймили за «безродный космополитизм», «буржуазный национализм» и «сионизм». В середине 1960-х годов он делал эскизы к своему проекту памятника в Бабьем Яру, а в 1968 году написал картину «Твоя мать»[833].

Ефим Давидович Симкин (1915-2001), поэт-фронтовик, потерявший на фронте левую руку, и киевлянин, потерявший в Бабьем Яру родителей, две свои картины — «Бабий Яр» и «Перед расстрелом в Бабьем Яру» — написал в 1979 и 1980 годах.

И еще одно — неожиданное — имя должно встать в этот же ряд. Имя Александра Дмитриевича Тихомирова (1916-1995), ученика И. Г. Рыженко и А. А. Осмеркина, автора самых больших в мире (аж в 40-60 метров высотой!) фасадных билбордов В. И. Ленина. Оказалось, что он — тайно и десятилетиями, в 1950-1980-е годы — создавал трагические, исполненные переживания и боли графические циклы: «Холокост», «Освенцим» и «Бабий Яр»[834]. Но при этом боялся показывать их — даже домашним[835].

В количественном отношении конкуренцию Тихомирову мог бы составить Михаил Саулович Туровский (р. 1933), в 1979 году эмигрировавший в США. Работу над своим циклом «Холокост» он начал с серии гравюр еще в Киеве. Сейчас это более 80 монохромных картин и множество гравюр и рисунков. В 2001 году большая часть цикла была представлена на персональной выставке Туровского в Киеве[836].

Еще один эмигрант в США — Михаил Леонидович Звягин (р. 1931) — советский художник, скульптор и писатель из Ленинграда. Одной из знаковых и принципиальных для самого художника работ этого периода стала масштабная картина-икона в красно-оранжевой гамме «Бабий Яр» (1981-1985)[837]. Расстрел евреев — это «душераздирающая картина истязания человеческой плоти и гибели человеческого духа, противопоставление людей кровожадным зверям, воплощающим вселенское зло»[838]. Впервые картина была экспонирована в 1991 году.

В брежневскую эпоху было сочинено лишь немного музыкальных произведений, посвященных Бабьему Яру. В частности, пьеса для фортепьяно, ударных и камерного оркестра (1970) чилийско-израильского композитора Леона Шидловского (1931-2022) и опус британского композитора Стива Мартлэнда (1954-2013), написанный в 1981 году.

1969-1992. Глобус Бабьего Яра

Коммеморация Бабьего Яра, столь зажатая и стесненная в советском и антисемитском Киеве, не могла не выплеснуться наружу, во внешний по отношению к СССР и Украине, но так или иначе связанный с еврейством мир.

Соответствующие государственные или муниципальные инициативы зафиксированы в США, Израиле и Австралии[839].

В 1981 году, накануне 40-летия трагедии, архитектор Евгений Жовнировский, уже совершивший алию, в сердцах — или в отчаянии? — пробросил в сторону Москвы и Киева: «Памятник трагедии Бабьего Яра еще будет сооружен. И место его — в Израиле»[840]. И — продолжим его мысль — уж точно не в СССР!

Самая ранняя из инициатив — американская. Мемориальный парк Бабий Яр (Babi Yar Memorial Park) в Денвере, столице штате Колорадо[841], расположился на 12 гектарах, самый ландшафт которых по-своему увековечивал память о жертвах трагедии. Пересеченный рельеф, небольшой естественный овраг, солнечно-сухой микроклимат и даже растительность — живо напоминали собой «киевские» реалии.

Участок под мемориал был выделен в 1969 году мэром Денвера Вильямом Мак-Николсом-младшим под специальное место для тех жителей, кто хотел бы выразить где-то свой протест или беспокойство. Очень быстро функционал места трансформировался — из гайд-парка, пространства споров и дискуссий, в некое пространство скорби и солидарности.

Идея соотнести его именно с Бабьим Яром возникла в конце 1969 года, вскоре после того, как, не дожидаясь фильма М. Чомски, группа денверских евреев[842] посетила Киев и Бабий Яр. Там, на своей бывшей, кровавой — и все-таки родной — Украине они застали крайнюю степень государственного антисемитизма, забвения и презрения к памяти жертв Холокоста.

Треск лживых речей проваренного в горкомовских инструктажах и в райкомовских собеседованиях гида заронил в сердцах денверских земляков боль, тревогу и самое настоящее отчаяние. Кто-то из группы, а может быть и все до одного, инстинктивно насыпали в свои носовые платки по горсточке земли из Бабьего Яра, и на такой случай у растерявшегося гида инструкций не было.

Инстинктивно — потому, что они не могли знать об официальном игноре официальной просьбы директора Яд Вашема Бен-Циона Динура прислать ему для музея немного земли из Яра[843]. Напомню, что в 1957 году он обратился к еврейской общине Киева с просьбой прислать мешочек с прахом жертв из Бабьего Яра. МИД СССР тогда дал указание профессору не отвечать, а евреям, если спросят, разъяснить, что «...евреи — жертвы фашистского террора — были советскими гражданами, и советские организации возражают против отправки их праха за границу»[844].

В искривленной советской оптике просьба из Яд Вашема не что иное, как воровство почвы — настоящее преступление! Но ни в колонию, ни под слой пульпы, как еврейские кости, отправить нехороших туристов за их самоуправство власти не могли, да и таможенники, если бы вдруг обнаружили эти платки, только подивились бы тяжести американских нестираных соплей.

Ссыпав по возвращении всю контрабандную овражью землю в один металлический запаянный цилиндр, денверские евреи — и тоже почти инстинктивно — решили разместить его где-нибудь у себя в городе как драгоценный сосуд памяти и как лекарство от кремлевского небытия.

Первоначальный замысел был скромен и ограничивался поименованием в честь Бабьего Яра одной из улиц в городе. Но вскоре выяснилось, что безымянных улиц в Денвере уже нет, тогда как безымянные зеленые участки еще есть. Так и возникла идея сквера или парка, после чего в 1970 году был создан «Фонд Парка Бабий Яр» под руководством Элен Гинзбург и Элана Глаза. Им удалось заручиться письменной поддержкой Евгения Евтушенко и Анатолия Кузнецова, а первые две строчки евтушенковской поэмы стали своего рода знаменем и девизом инициативы.

Узнав о проекте, к нему захотела присоединиться и денверская украинская община: мол, украинские же евреи в Бабьем Яру погибли — карикатура на нынешнюю войну вокруг памяти в Киеве. Но Комитет категорически против этого возражал — именно в свете той роли, которую в трагедии сыграли украинские полицаи. Фонд же — не возражал, но при условии, если украинская община внесет солидное пожертвование. Так что и отношения

Комитета с Фондом, как это, увы, принято у евреев, тоже напрягались время от времени. К слову: среди спонсоров Парка большинство — как раз не-евреи и нееврейские организации.

Между 1971 и 1983 годами денверский мемориальный парк «Бабий яр» развивался с акцентом на усиление природного и ассоциативного сходства с киевским оврагом. Со временем замысел этот развился и оформился в нечто зримое и тактильное: есть в нем и «Лес, который все помнит», и «Народная площадь», и круглый амфитеатр для дискуссий и споров, в самом центре которого установлен цилиндр с землей из Бабьего Яра. Открытие парка в его нынешнем виде состоялось в 1983 году: ежегодно в последние дни сентября здесь проходит церемония в память о расстрелянных в Бабьем Яру.

В 2005 году Фонд передал парк вместе с его инфраструктурой на баланс Денверского Мицель-Музея (Denver’s Mizel Museum), хорошо вписавшись в его профиль: социальная справедливость + преподавание истории Холокоста + современная еврейская культура. Уже в 2006 году музей объявил международный конкурс на новый дизайн парка, в 2009 году в нем победила архитектурная команда Юлиана Бондера и Кшиштофа Водичко. В содержательном плане переход под эгиду большого музея привел к расширению контента и пополнению проблематики Бабьего Яра в одноименном парке в Денвере событиями Голодомора (sic!) и 11 сентября 2011 года[845].

Второй американский проект — и тоже парк! — в Нью-Йорке, в Бруклине, еще точнее — в районе Брайтон-Бич, населенном преимущественно еврейскими иммигрантами — выходцами из России и СССР. Это — «Треугольный парк Бабий Яр» (Babi Yar Triangle Park), заложенный и названный так в 1981 году. «Треугольный» он потому, что оконтурен тремя улицами — Brighton 14^th Street, Corbin Place и Ocean View Avenue, но на самом деле границы парка — не треугольник, а более сложная конфигурация, напоминающая скорее пентагон[846]. На его реконструкцию были выделены серьезные муниципальные средства, работы были закончены в 1988 году, и в 1989 году парк был официально открыт, а на его открытии выступал Евтушенко.

Памятник жертвам Бабьего Яра имеется также на еврейском кладбище Филадельфии.

Теперь об израильских инициативах.

Первый израильский проект — сугубо частный и инициативный. Как и митинг в Бабьем Яру накануне Йом-Кипура в Киеве в 1966 году, это плод кипучей энергии Эмануэля (Амика) Диаманта. Если хотите — прямое продолжение того митинга.

В марте 1971 года Амику с женой и братом предложили в десять дней покинуть СССР. Уговаривать не пришлось.

В первую же годовщину Бабьего Яра на израильской земле Диамант опубликовал свои первые статьи о киевских митингах 1966 года в центральных израильских газетах — на русском[847] и на иврите[848].

С юношеским задором и гиперболизмом обозревая прошлое, он восклицал позднее:

Сказать, что это мы принесли с собой Бабий Яр в Израиль, что до этого ничего о Бабьем Яре в Израиле не знали, было бы сильным преувеличением. В Израиле знали о Бабьем Яре. Но знание это было умозрительным и поверхностным, со слов Евтушенко и Кузнецова (не самых надежных свидетелей положения в Бабьем Яре...). Мы принесли с собой новое знание о Бабьем Яре. Новую символику Бабьего Яра. Свое новое к нему отношение. Появившись в Израиле, мы принялись распространять это новое знание с азартом миссионеров, добравшихся наконец (живыми, через бури и штормы) до земли обитаемой и видящих в этом предназначение и перст судьбы[849].

Поселились они на Голанах. В первый же год — а это 30-летие Бабьего Яра — Амик основал своеобразную традицию памятования киевской трагедии на израильской земле. В качестве памятных дней Бабьего Яра выбирались ближайшие к 29 сентября нерабочие дни, т. е. субботы. В этом не было ни религиозного, ни антирелигиозного подтекста, был же — сугубо технический, точнее, логистический: на то, чтобы добраться до Голан из Бер-Шевы нужно было как минимум 4 часа, а выходной в Израиле был тогда в неделю всего один — суббота.

О том, насколько наощупь приходилось действовать Диаманту в столь вожделенной, но совершенно незнакомой стране, свидетельствует этот отрывок:

Готовясь к своей первой церемонии памяти Бабьего Яра в Израиле, мы решили, что тут, в Израиле, наши памятные церемонии должны начинаться с молитвы. Что читать и как читать? — по своему абсолютному невежеству, мы, конечно, не знали. Поэтому решено было обратиться к специалистам — в 1974 году кроме кибуцев-первопроходцев на Голанах было уже несколько религиозных поселений (Рамат Магшимим, Нов, Хиспин). Туда-то мы и обратились. И нам не отказали[850].

Но выбор субботы — решение светское и сионистское — для религиозных участников, как подчеркивал сам Диамант, был неприемлем. Выход был найден в том, чтобы религиозные приезжали заранее, еще до наступления субботы — со своими семьями, едой и посудой — и первым делом справляли как бы выездной шаббат. «А в назначенный час читали нам слова молитвы (слова пророка), открывая нашу памятную церемонию»[851].

Надо сказать, что церемония эта решительно отличалась от того, что в первую очередь, думая о ней, ожидаешь. Вот как описывает ее сам Диамант:

Бабий Яр всегда был ареной, плацдармом боевых действий... Каждое посещение Бабьего Яра сопровождалось неминуемыми жертвами — внесудебные и административные преследования, преследования по месту работы или учебы, судебные преследования (10 судебных процессов — кто сегодня помнит об этом?).

Те, кто прошел это, те, кто вышел из Бабьего Яра и оказался на свободе, собирались (в те годы), чтобы вспомнить о прошлом, вспомнить о боях-товарищах и поддержать, хоть как-то, хоть издалека, своих оставшихся там соратников[852].

В 1974 году Диамант со товарищи переселился в небольшое поселение-кибуц Алия-70 — тоже на Голанском плато, прямо на берегу Кинерета:

Переехал с нами на новое место и Бабий Яр: в 1974 году мы впервые отмечали эту дату в поселении Алия-70 (вместе с гостями и товарищами, собравшимися со всего Израиля)[853].

А в 1975 году Алия-70 «раскололась» (евреи, одни евреи!), и диамантовский «Бабий Яр» перебрался вслед за ним на новое место — в мошав[854] Аршах в Нижней Галилее, что рядом с поселком Альмагор, расположенным у впадения Иордана в Кинерет. Именно сюда в 1976-м, в 35-ю годовщину Бабьего Яра и 10-ю годовщину первого митинга в овраге, приезжал Виктор Некрасов. Диамант «выписал» его из Парижа, добившись для него через Аббу Эвена, экс-министра иностранных дел Израиля, и государственного приглашения, и авиабилетов в оба конца. В тот год, по сообщению газеты «Маарив», на церемонии присутствовало более 700 человек.

Собрания в Аршахе продолжались вплоть до 1979 года. Затем они перебрались в другие места, а в самый последний раз Амик и его друзья отмечали «свой Бабий Яр» в лесу Бен Шемена 29 сентября 1991 года.

И на этом 20-летняя диссидентская традиция пресеклась...

Второй израильский проект — тот самый кенотаф жертвам Бабьего Яра, установленный в Тель-Авиве, на городском кладбище Нахалат Ицхак, куда были перезахоронены кости, привезенные Диамантом из Бабьего Яра. Мемориал был открыт в 1972 году премьер-министром Израиля Голдой Меир.

Еще один израильский проект — это «Долина Уничтоженных общин» в Яд Вашеме в Иерусалиме — реквием-монумент в память о более чем пяти тысячах еврейских общин, уничтоженных во время Холокоста[855]. Строительные работы начались в 1983 году. Первый участок монумента был открыт 26 апреля 1987 года, а 14 октября 1992 года комплекс открылся весь и целиком.

Это рукотворный каменный лабиринт, состоящий из 107 стен, сложенных из высоких скалоподобных блоков. Их периметр и перегородки повторяют карту Европы, а отсутствие крыш символизирует не только смерть, но и небо, т. е. вечную память.

На стенах — на четырех языках — высечены названия убитых общин, в том числе и киевской. А внизу, у подножья киевского блока, лежит еще один, полуутопленный в почву камень, на котором высечено: «Бабий Яр».

Мемориал жертвам Бабьего Яра был открыт 28 сентября 2014 года в Бонди, пригороде Сиднея, где проживает большая русскоязычная еврейская община. Это инициатива Исполнительного совета австралийского еврейства и его директора по связям с общественностью Александра Рывчина, уроженца Киева. Надпись на памятнике на английском языке гласит: «В память о евреях Киева, убитых в Бабьем Яру нацистами и их украинскими соратниками, и в знак признания страданий советского еврейства».

P.S.

В завершение глобального обзора — полукурьезный постскриптум об одной инициативе из Германии, соединившей в себе, на мой вкус, элементы донкихотства и чичиковщины.

В 1997 году киевский архитектор Альберт Машкович Крыжопольский (1942-2011) эмигрировал в Германию, в Бонн. Едва-едва обустроившись, он занялся проектированием Мемориала Бабьего Яра! Точнее — в его интерпретации — памятника-музея жертвам Холокоста: для Бабьего Яра, но — даже без упоминания Бабьего Яра в названии. Музей имел бы в плане форму шестиконечной еврейской звезды и как бы вырастал из холма, основанием уходя в землю, что должно было символизировать гибель шести миллионов евреев.

Крыжопольский дал несколько интервью, а в одном из них сообщил, что нашел спонсоров и преуспел в других компонентах музеефикации Бабьего Яра, и что дело теперь только за украинской стороной:

Мы отлично понимаем, что Украина сейчас находится в таком экономическом положении, что ей очень сложно строить такой музей. Поэтому в Германии в настоящее время де-факто существует уже организация, которая готова взять на себя все заботы по строительству музея: сбор средств, организацию строительства и так далее. Вот мы уже сделали этот проект, именно эта организация сделала. Что нужно от Украины? От Украины мы просим, чтобы нам выделили место в районе Бабьего Яра, где бы можно было это создать. Конечно, если Украина пожелает и сможет чем-то еще помочь, если сможет выполнить, допустим, «нулевой» цикл или любые другие работы — прекрасно![856]

Сведения об этой волшебной организации — ну, хотя бы ее название — архитектор Крыжопольский так никогда и никому не выдал.