В 1986 году неутомимый Эли Визель, лауреат Нобелевской премии мира за этот год, обратился к последнему генсеку КПСС и будущему (1990) лауреату той же самой премии Михаилу Сергеевичу Горбачеву (1931— 2022):
Там было убито 80 тысяч евреев — и ни слова о евреях нет. Я взываю к гуманизму Горбачева!
Горбачев, кажется, сделал вид, что не расслышал.
Между тем автор процитированной несколько выше «ориентировки» — заведующий отделом ЦК КПУ Леонид Макарович Кравчук (1934-2022), он же будущий первый президент Украины (sic!), невольно разглядел то, что через пять лет, к концу 1980-х годов, станет доминантой в развитии еврейской жизни в СССР.
Это та самая повестка, с которой выступал — и чрезвычайно успешно — Илья Михайлович Левитас (1931-2014). Историк, журналист, педагог, спортсмен, общественный деятель, основатель и главный редактор популярной всеукраинской газеты на русском языке «Еврейские вести»! Он же создатель и глава Еврейского совета Украины, Совета национальных обществ Украины, фондов «Память жертв фашизма в Украине», «Память Бабьего Яра» (он открылся первым, еще 22 октября 1988 года) и фонда Шолом-Алейхема.
Уроженец Ташкента, в Киев Левитас переехал только в 1945 году. С 1952 по 1992 год он работал учителем русской литературы и физического воспитания, стал отличником народного образования Украины (1978), отличником физкультуры и спорта СССР (1983), заслуженным работником культуры Украины (1991). В 1979 году в киевской средней школе №146 он организовал сразу три школьных музея — «Великой Отечественной войны», «Русской литературы» и «Олимпийской славы».
Но главным объектом кипучей энергии Левитаса всегда была еврейская тема. В 1988 году он организовал в Киеве первую в СССР государственную еврейскую библиотеку, в 1989 — Общество еврейской культуры Украины (в 1992 году вошло в состав Еврейского совета Украины), а в 1990 — общество «Украина — Израиль».
Начиная с 1989 года в Киеве 29 сентября проводятся Дни памяти жертв трагедии с маршем по Дороге смерти, начинающимся от мотозавода и заканчивающимся в Роще Праведников из 300 березок, высаженных в память о спасителях евреев[857]. Заканчиваются Дни памяти траурным концертом и приспусканием флага Украины на здании Киевской мэрии[858].
В 1991 году, к 50-летию расстрела в Бабьем Яру, по инициативе Левитаса была поставлена «Менора»[859], открывшая собой серию «еврейских» памятных знаков вокруг Бабьего Яра. Он же автор и организатор первой в СССР выставки о Холокосте — «Бабий Яр» (1997), а также выставок «Еврейский народ в Великой Отечественной войне» (1988), «Праведники Бабьего Яра» (1992) и «Дети Бабьего Яра» (2011).
Он же, Левитас, инициировал открытие в Киеве мемориальной доски, памятника и музея Шолом-Алейхема, а кроме того — мемориальных досок таким киевлянам, как премьер-министр Израиля Голда Меир, писатель Д. Гофштейн, музыканты Н. Рахлин и И. Шамо, врач Д. Сигалов. Он добился посмертного присвоения подпольщице Т. Маркус и освободителю Аушвица капитану А. Шапиро (2006) званий «Героя Украины». Фонд «Память Бабьего Яра» присвоил звание «Праведника Бабьего Яра» более чем 2500 украинцам и представителям 13 других национальностей, в годы войны спасавших евреев, Левитас добился награждения 424 «Праведников Бабьего Яра» и «Праведников Украины» орденом «За заслуги».
Деятельность Левитаса не ограничивалась евреями. В 1989 году он основал Совет национальных обществ Украины при Президенте Украины, объединивший более 300 местных организаций 41 национальности, в 2001-2003 годах он был его председателем. Он входил в Совет по вопросам языковой политики при президенте Украины и основал два Всеукраинских фестиваля — «Все мы дети твои, Украина!» и «Шолом, Украина!».
Он же — автор и составитель десятков книг и сотен статей по истории еврейского народа, в том числе 12 книг о трагедии Бабьего Яра, среди них «Еврейской военной энциклопедии», «Книги памяти Бабьего Яра», «Книги памяти евреев-киевлян, погибших в Великой Отечественной войне» и др.
Стали открываться организованные им фонды и ассоциации, из них первым — 22 октября 1988 года — фонд «Память Бабьего Яра», начавший заниматься сбором информации о Бабьем Яре, а затем — в 1989-1990 годах — фонды «Героизм и Холокост» и «Память жертв фашизма на Украине».
Может сложиться впечатление, что в перестроечное время в Киеве уже установился долгожданный консенсус относительно Бабьего Яра и Холокоста. О том, насколько это не так, свидетельствует в своем предисловии к составленной им антологии Юрий Каплан:
Еще в 1989 году среди других обязательных ораторов[860] — от рабочих, от колхозников, от интеллигенции — выступал и представитель палестинского землячества, яростно клеймивший израильских агрессоров[861].
Так что противник, в понимании Левитаса, был и оставался силен. Пробивая все эти музеи и книги, мемориальные доски и фонды, Илья Михайлович никогда не шел напролом и никому не ставил ультиматумы. Наталкиваясь на явное или скрытное сопротивление чиновников, он задумывался над тем, как иначе можно обойти — или перепрыгнуть — встреченную преграду, с кем еще надо переговорить самому и чьим звонком или письмом заручиться и т. п. И со временем стало даже казаться, что евреи наконец-то выбили из ослабевших государственных рук свое законное право на память о своих, еврейских, жертвах.
Разумеется, Левитас был не единственным игроком на этом поле. Вот в 1989 году выпала киевским евреям такая, например, одноразовая уступочка. Перед мускулистым монументом в Бабьем Яру к русскоязычной плите подложили две аналогичные с идентичным текстом на идише[862] и по-украински.
Инициировал это созданный в 1983 году Антисионистский комитет советской общественности. 16 мая 1989 года заместитель его председателя Ю. Колесников обратился к Л. Кравчуку, уже секретарю ЦК КПУ (по идеологии!), с просьбой об установке мемориальной таблицы на идише.
При этом Колесников на голубом глазу замечал:
В Антисионистский комитет продолжают поступать от отдельных граждан и групп еврейской национальности письма и заявления, в которых содержатся претензии в связи с «недостаточно интернационалистским» подходом к вопросу об увековечивании памяти евреев, погибших в годы Великой Отечественной войны. В частности, большие нарекания вызывает оформление мемориала в киевском Бабьем Яру, где в 1941-1943 гг. фашисты расстреляли более 100 тысяч советских граждан, преимущественно евреев[863].
Вот уж поистине революционное сальто-мортале: антисемитский, по сути, памятник — теперь уже воспринимается национально-еврейским, чуть ли не сионистским! И беспокоиться, по мнению антисионистов, надо о другом — о том, что «вполне справедливое недовольство может вызвать со стороны лиц других национальностей то обстоятельство, что подобного памятника нет украинцам, русским, белорусам, понесшим огромные потери в результате гитлеровского геноцида»[864].
Тоже ведь своего рода шедевр — низости и угодничества!
Поставив в 1976 году это страшилище стеречь Бабий Яр, да еще снизойдя
в 1989 году до плиты-уступки на коверканном идише, советская власть явно считала, что этим она закрыла тему, точнее, накрыла ее, как Чернобыльскую АЭС саркофагом.
Как бы то ни было, но вплоть до лета 1991 года — до появления «Меноры» — этот мускулистый и всесторонне подлый советский монумент оставался единственным памятным знаком трагедии в Бабьем Яру.
Получив из рук Горбачева разрешения на свободу слова, на свободу передвижения и на свободу собраний, закаленные в баталиях с его предшественниками из КПСС и «Союза советского народа»[865], советские евреи сполна воспользовались и тем, и другим, и третьим. Стык 1980-х и 1990-х — это пик свободной еврейской эмиграции из страны, ради которой уже не надо было бодаться с КГБ, и пик свободной политической или культурной инициативы остающихся.
Важным узлом тут оказывалась тема Холокоста, точнее, правдивого ее освещения и памятования. На острие темы сразу же возникал Бабий Яр — как ее своего рода пробный камень и оселок.
Уже в 1990 году, в 49-летнюю годовщину трагедии, памятование впервые приняло необычайные для себя форматы и размах. Была разработана недельная программа — с 23 по 30 сентября — под эгидой культурно-производственного центра «Реут»[866]. В программе — траурные митинги, шествие и молебны, пресс-конференция «Трагедия Бабьего Яра и современность» в Музее истории Киева, премьера фильма «Дамский портной» режиссера Льва Горовца с Иннокентием Смоктуновским в главной роли и выставка «Геноцид еврейского народа в годы Великой Отечественной войны» в Доме художников, а в Доме политпросвещения — премьера Первой симфонии Леонида Клебанова «Памяти мучеников Бабьего Яра», написанной еще в 1945 году[867].
Можно сказать, что неделя памяти 1990 года стала генеральной репетицией 50-летнего юбилея трагедии в следующем, 1991 году. Тут уж подсуетились и правящая Компартия с правительством. Заблаговременно был создан Оргкомитет «Бабий Яр», обратившийся в ЮНЕСКО с предложением объявить 1991 год Годом Бабьего Яра[868]. Оргкомитет возглавлял заместитель председателя Совета министров УССР академик Сергей Комисаренко[869], но главным мотором юбилея был Илья Левитас. В подготовке участвовали, конечно, и другие, например, режиссер Александр Шлаен, председатель Международного антифашистского комитета. Все они, разумеется, выступали на митинге в Бабьем Яру.
Памятование было как бы двуглавым. 29 сентября оно было украинско-государственным, проходило, соответственно, у мускулистого монумента, ни одного еврея среди державших речи не было. Евреи совершенно очевидно не желали быть частью этого официоза, и, сославшись на Суккот, перенесли свои торжества на 5 октября.
И вот что им тогда сообща удалось. Первая конференция о Бабьем Яре с участием коллег из Яд Вашема! И еще две выставки — «Евреи в Великой Отечественной войне» на Крещатике и «Геноцид еврейского народа во Второй мировой войне» в Киевском городском историческом музее. Кинофестиваль «Бабий Яр. Нетерпимость» с фильмами Александра Шлаена и Евгения Евтушенко «Похороны Сталина» в Доме Кино, залы которого были украшены апликациями Ады Рыбачук и Владимира Мельниченко![870] Кстати, в Киев тогда приезжал израильский кинодокументалист Амос Гитай, собиравшийся снимать фильм о Бабьем Яре и о гибели еврейских местечек[871].
К этой же дате вышло несколько важных книг — украинское издание «Черной книги» и три поэтические антологии, точнее, хрестоматии! Одна — в Иерусалиме: «Бабий Яр. К 50-летию трагедии 29, 30 сентября 1941 года» (на русском языке)[872]. Ее составителями и авторами сопроводительных текстов выступили Шмуэль Спектор и Марк Кипнис. В этой книге три раздела: первый составили свидетельства палачей — выдержки из оперативных донесений айнзатцгруппы «С», второй — свидетельства жертв, а третий — литературный: проза (И. Кипниса) и стихи (И. Эренбурга, Л. Озерова и Е. Евтушенко).
Хрестоматией являлось и вышедшее в 1991 году в немецком Констанце 850-страничное и довольно хаотичное издание: «Шоа Бабьего Яра: Убийство немецкой зондеркомандой еврейского населения Киева в 1941 год. Вспоминая спустя 50 лет»[873]. Ее составитель, Эрхард Рой Вин, через газету «Вечерний Киев» обратился к киевлянам с предложением присылать ему любые материалы для этого, посвященного Бабьему Яру, тома. В итоге он сконструировал книгу-мозаику из статей, документов и, нередко, факсимиле архивных и печатных источников.
Тогда же, в 1991 году, и не за границей, а в Киеве вышла первая и последняя в СССР классическая антология стихов о Бабьем Яре — «Эхо Бабьего Яра»[874] — поэтическая антология. В ней 54 стихотворения 30 авторов, написанных на русском или украинском языках или переведенных на русский с идиша. Книга открывается четырьмя стихотворениями Людмилы Титовой — хронологически самыми ранними в ней, все остальные авторы выстроены в алфавитном порядке. Некоторые стихи и архивные фотографии, иллюстрирующие книгу, опубликованы здесь впервые.
Мотором книги — ее инициатором, составителем, автором вступительной статьи и даже издателем — был поэт-«шестидесятник» Юрий Григорьевич Каплан (1938-2009). Выпускник Киевского Политеха, он работал в строительстве (прораб, начальник участка, завотделом треста). С детства писал стихи, а в конце 1950-х годов написал поэму «Бабий Яр» и другие стихотворения о Холокосте, читал их в литературной студии «Молодь». Поэма разошлась в самиздате, а Каплана стало преследовать КГБ. Впервые поэма была опубликована только в 1989 году.
Одно время Каплан был заместителем председателя Национального союза писателей Украины, но в 2006 году вышел из него из-за обострившихся идеологических расхождений с коллегами-националистами. Он основал альтернативный Конгресс литераторов Украины, был его первым председателем[875]. Став в 1990 году президентом издательства «РИФ», Каплан первым делом собрал и выпустил в свет названную антологию, причем огромным — 50 тысяч экземпляров! — тиражом. В предисловии он поблагодарил за бескорыстное содействие в составлении Льва Озерова и Риталия Заславского, а в подрисуночной подписи — редакцию газеты «Возрождение».
Но, бесспорно, самое главное и долгожданное достижение юбилейного года — первый за полвека еврейский памятник в Бабьем Яру — пирамидальная «Менора», открытая 5 октября 1991 года![876] Расположенная вдалеке от аутентичных площадок расстрела[877], она стоит у отрога небольшого овражка, у обрыва которого ставят свечи и возлагают цветы.
Постамент в виде 15 ступенек, разбегающихся на четыре стороны, был выполнен из желтоватого гранита, напоминающего иерусалимский камень. На стеле — цитата из ветхозаветной книги Бытия: «Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли». Авторы «Меноры» — Юрий Авраамович Паскевич (1931-2007) при участии Якима и Александра Левичей[878]. Главный хлопотун — Илья Левитас, главные спонсоры — американский «Джойнт»[879] и израильский «Сохнут»[880].
Раз появившись, «Менора» навсегда вросла в эту землю и стала концентром многих последующих событий, не исключая и 80-летие трагедии в 2021 году. Это своего рода памятник-уточнение — корректура к мускулистому монстру 1976 года. Она вернула Бабьему Яру его историческую и отчасти этническую идентичность. Помните, люди: доминирующий расстрельный контингент этого места — не абстрактные мирные люди, не советские граждане, а евреи — много евреев, но каждый совершенно конкретный и не безымянный!
Нынче от бывшей конторы еврейского кладбища к памятнику проложена вымощенная плиткой «Дорога Скорби»[881], по ее бокам — мацевы, эти чудом сохранившиеся надгробия с еврейского кладбища.
В 1991 году в Киев на юбилей приехали президент США Джордж Буш-старший[882] и большая делегация из Израиля[883]. Ждали и Горбачева, тот вроде засобирался и даже поручил Анатолию Черняеву, своему помощнику, готовить текст выступления[884]. Но первого и последнего президента СССР так и не дождались: не все послепутчевые травмы, видимо, были залечены.
...Вечером 2 октября, согласно дневнику Черняева, у генсека — как бы взамен Бабьего Яра — состоялся любопытный разговор с Шошанной Кардэн, деятельницей Всемирного Еврейского конгресса. Глубоко символично то, что даже Горбачев — последний руководитель СССР — и в 1991 году лично придерживался таких же норм «Союза советского народа», что и его предшественники:
Он начал с того, что перестройка была задумана «во благо» всех народов, в том числе и евреев. Она все время деликатно пыталась настаивать на том, что евреи — это все-таки «особый случай». По ходу разговора прямо его спросила, почему «советское руководство», осуществляя демократизацию, прямо и официально не осудило антисемитизм. Он (как уже не раз делал с другими собеседниками) опять ушел от ответа: я, мол, в официальных выступлениях решительно осуждал все виды шовинизма и национализма. Выделять же особо антисемитизм — знаете... У нас 120 национальностей в Союзе. Выделять кого-то значило бы кому-то отдавать предпочтение. А националистические проявления имеют место не только по отношению к евреям. Кардэн, тем не менее, улыбаясь, попросила Горбачева найти возможность и удобный случай «еще раз» выступить публично с осуждением антисемитизма. М.С. заверял мадам, что «атмосфера в этом отношении за последние годы заметно улучшилась». И вообще в народе «этого нет», хотя нельзя отрицать...
Кардэн напомнила о появлении у нас антисемитских газет, о бытовом антисемитизме. М.С. реагировал «с пониманием»: межнациональная ситуация у нас сложна, но не безысходна. Решение проблем — в дальнейшей демократизации, в повышении «культурного самосознания народа».
...Больше всего, я видел, его заботило — как использовать «благодарность евреев», о которой Кардэн так много распространялась, чтобы еврейская община США способствовала инвестициям в нашу экономику.
Кардэн напомнила, что Всемирный еврейский конгресс и «вообще евреи» с самого первого момента резко осудили ГКЧП. М.С. поблагодарил и сообщил, что из-за путча усилился отток евреев из СССР.
Как бы я оценил эту встречу? М.С. и раньше официально встречался с еврейскими деятелями... но речь шла о «делах», об экономических связях. .. На этот же раз встретился с дамой, которая официально представляла еврейскую организацию и говорила от имени всего еврейства и по «еврейскому вопросу».
В Киеве тогда за старшего оказался Леонид Кравчук, еще не президент, но уже и не секретарь КПУ по идеологии при Щербицком, а председатель Рады, пусть еще и коммунистической по своему составу[885]. На открытии «Меноры» он — самокритично — сказал:
Перед всем миром заявляем о неприемлемости сейчас по идеологическим соображениям прежнего режима в Украине, который презирал права человека и права народов, скрывал от людей историческую правду о трагедии Бабьего Яра, о том, что большинство жертв массовых расстрелов здесь выпала на долю евреев... Это был геноцид, и вина за него лежит не только на фашистах, но и на тех, кто своевременно не остановил убийц. Часть ее мы берем и на себя. Сегодняшние печальные торжества — это одновременно и хорошая возможность извиниться перед еврейским народом, по отношению к которому было совершено столько несправедливостей в нашей истории. Тяжело. Но необходимо, чтобы люди признавали ошибки и извинялись. Без этого невозможно движение вперед. Творить добро лучше, чем сеять ненависть... Мир и счастье тебе, многострадальный еврейский народ! Шлем Айх Тайер идн![886]
Памятным было выступление и Евгения Евтушенко:
Четко, чуть нараспев, скандирует литые строфы своего стиха Евгений Евтушенко. Усиленные во сто крат микрофонами, разносятся авторские слова по всему огромному пространству, запруженному пришедшими на митинг. Его затем подхватывает Богдан Ступка на украинском языке, которого сменяет Хаим Тополь — на иврите, а Клифф [Робертсон] с Тони [Рендоллом][887] продолжают на английском. Величественно звучат слова впечатляющей поэмы.
Ритм и образ стихотворных строк, колеблющих густой воздух над толпой, вызывают невольный трепет у слушателей, внимающих этим словам. И хотя они, впервые произнесенные поэтом тридцать лет тому назад, большинству, вероятно, известны, но по-прежнему так же впечатляют и заставляют сопереживать[888].
Между тем, по свидетельству самого Евтушенко, изначально его приезд никем в Киеве не предусматривался и не планировался:
Я планировал приехать из Америки и поклониться памяти жертв Бабьего Яра, хотя никто меня не позвал. Теперь же, когда не приглашают даже музыку Шостаковича, считаю, что мой приезд был бы полной бестактностью[889].
Выступили тогда и украинские поэты — Иван Драч и Дмитро Павлычко[890]. После чего — протокольный банкет для избранных гостей. Вот он — глазами израильтянина:
Вечером всех пригласили в Бабий Яр. Там стояла временная сцена и ряды стульев. В Яр можно было пройти только через кордоны украинской милиции. Жены дипломатов сверкали бриллиантами. Кравчук извинился от имени украинского народа перед евреями за все кошмары прошлого, и, демонстративно спрятав текст в карман, «сымпровизировал» на смеси иврита и идиша: «Шалом, таире идн!» Вечер закончился концертом возле оврага, павильоном с шампанским и обильной закуской, чоканьем с женой финского посла, шутками Кобзона и заплетающимся фальцетом Евтушенко...[891]
Он же — глазами своего:
...Власть спешно поставила в Бабьем Яру громадный павильон, пригласила актеров, устроила показательный «цирк». Я сам был участником этого цирка...[892]
А это — из не испорченных банкетом воспоминаний об этом дне Светланы Петровской:
Тысячи и тысячи людей пришли в этот день... Шли целыми семьями, организациями, представителями разных партий, было очень много школьников и студентов. Шли в основном пешком от Крещатика, повторяя путь, который прошли те, в 1941-м, но только не до того страшного конца. Был уже и памятник, не официальный, а другой — Менора... Вдоль дороги старшеклассники из только что открывшихся еврейских школ и студенты с двух сторон дороги держали чуть приспущенные израильские флаги, были и новые, украинские. Такого печально-торжественного шествия я там больше никогда не видела. Казалось тогда, что мы все вместе — единый народ[893].
В этой иллюзии единства как раз и затаилось главное лукавство этого дня и всех последующих десятилетий. Потому что на самом-то деле никакого консенсуса и никакого единения как не было, так и не стало!
В последние годы перестройки между двумя гонимыми при советской власти силами — украинскими диссидентами-руховцами и евреями — возникло и окрепло что-то вроде взаимной эмпатии:
Нельзя не отметить, что накануне развала СССР украинская политическая элита (в основном — усилиями РУХа, многие представители которого сразу же после провозглашения независимости Украины стали членами правительства и лидерами новых партий), все делала для того, чтобы наладить еврейско-украинские отношения, в частности и в вопросе мемориализации еврейского Бабьего Яра...[894]
7-8 июня 1991 года в Киеве прошла международная научная конференция «Проблемы украинсько-еврейских отношений», и ее материалы увидели свет не где-нибудь, а в спецвыпуске «Пам’яті Бабиного Яру» главного руховского журнала «Світ» (1991. №3-4).
Но эта политика оказалась кратковременной, и микрофон в украинской партии вскоре перешел в руки солистов из другого националистического крыла — оуновского, и для них евреи — никакие не товарищи по борьбе с советской властью, а то же, что и всегда: евреи.
Вырвавшиеся, как и все, на свободу от советского диктата, украинские «младонационалисты» надругались над этой свободой, восприняв ее как неотъемлемое право пассионарного хозяйского большинства на безнаказанный беспредел. С радостью вернулись они и к тактике и практике антисемитского вандализма.
Не случайно начиная с 1991 года их главной мишенью в городе стала именно «Менора» — вкупе с добавленными к ней в 2006 году тремя информационными плитами от президента Израиля Моше Кацава. Наиболее популярные разновидности атак — опрокидывание и повреждение плит, малевание свастики, сожжение флага Израиля, обливание «Меноры» и плит краской[895].
Памятования 1991 года одной «Менорой» и поэмой Евтушенко не ограничились. Но великая 13-я симфония Шостаковича в программу юбилейных событий не была включена. Она по-прежнему оставалась musica non grata, на что обратил свое возмущенное внимание Евтушенко[896].
Но мало того: Шостаковичу была предложена альтернатива — семичастный «Кадиш-реквием “Бабий Яр”» украинского композитора Евгения Федоровича Станковича (р. 1942) на стихи Дмитрия Павлычко «Бабин Яр. Реквієм»[897], так же, похоже, написанные — sic! — по госзаказу! Премьера состоялась 23 июня 1991 года в Колонном зале Украинской филармонии, еще два раза он исполнялся во время юбилейных дней[898].
И все же 13-я симфония (ее начало) прозвучала и в Киеве тогда, — но не вживую, а на киноэкране, в фонограмме фильма Шлаена-Георгиенко «Бабий Яр. Правда о трагедии» (В. Георгиенко — режиссер, А. Шлаен — сценарист, выпускающая организация — Киевская студия документальных фильмов). Фильм был показан в Доме кинематографистов в рамках кинофестиваля «Бабий Яр. Нетерпимость», посвященного 50-летию трагедии.
Сам фильм — необычайно экспрессивный и эмоциональный, с интересным аудиодизайном[899]. Дикторский текст — на украинском, эпизоды с Евтушенко и двумя очевидцами, пережившими тот расстрел, — с Раисой Генриховной Дашкевич и Давидом Григорьевичем Айзенбергом — на русском. В фонограмме — Шостакович и еврейские песни[900]. Евтушенко читает там несколько строф из своей поэмы и произносит значимые слова:
Земля многострадальная наша — как огромная братская могила. А сколько в ней еще лежит тех, имена которых мы не знаем и, может быть, никогда не узнаем. Мы испытали ужасы фашизма, но разве сталинизм с его «Архипелагом ГУЛАГом», с его пытками и зверствами, не был в каком-то смысле нашим отечественным фашизмом? А разве мы, все мы, в быту, иногда будучи грубы и жестоки к ближним нашим, разве мы в какой-то малой степени не являемся фашистами по отношению друг к другу? Ни в коем случае не быть похожими, даже в малейшей степени, не быть похожими на тех палачей, которые когда-то зверствовали на нашей земле. И — не забывать, не забывать ни одного человека, ни одну невинную жертву. Как сейчас взывает к памяти нашей камень, который с Соловецких островов был привезен в центр Москвы и был поставлен на Лубянке. Как взывают к нашей памяти колокола Хатыни или только что обнаруженные жертвы в Катынском лесу. Вы знаете, понятия памяти, памяти исторической, и совести — неразделимы. Если мы впадаем в историческое беспамятство — мы начинаем незаметно для самих себя и терять нашу совесть.
В 1992 году В. Георгиенко — уже единолично и на «Укртелефильме» — смонтировал из сделанных ранее съемок документальную дилогию «Женщины с улицы Бабий Яр» («Спаси и сохрани» и «Кто творит правду») — об украинских праведницах Мира: сестрах Наталье Васильевне Ткаченко и Полине Васильевне Савицкой и их племянницах — Людмиле Игнатьевне Заворотной и Инне Михайловне Евгеньевой[901].
Интересно, что накануне 50-летия трагедии Бабьего Яра своего рода зов документализма ощущался и на Западе. В 1989 году франкфуртская студия «Хронос» продюсера Бенгта цур Мюлена сняла первый немецкий документальный фильм о трагедии Бабьего Яра — «Процесс Бабьего Яра» (режиссеры Кристина Рюттен и Лутц Рентнер)[902]. Фильм ценен свидетельствами Раисы Майстренко, Бориса Забарко, Владимира Проничева и др. Для восточноевропейского зрителя особенно примечательны уникальные немецкие кадры. В частности, материалы по истории 303-го полицейского батальона, выставленного в расстрельный день в оцепление на подходе к оврагу: это был батальон велосипедистов, формировавшийся в Бремене из кадров уголовной полиции города. Драгоценны и интервью с участниками — судьей и присяжными Дармштадтского процесса 1968 года, судившего членов зондеркоманды 4а.
В 1991 году, в январе, на Украинской студии хроникально-документальных фильмов (Киев) был выпущен получасовой фильм «Бабий Яр» (автор сценария и режиссер Израиль Гольдштейн). Из аннотации:
О страшных событиях 1941 года, когда в Бабьем Яру фашистами были расстреляны тысячи евреев — жителей Киева... Сентябрь. 1989 год. Церемония в Бабьем Яру. Большая толпа участников церемонии под Киевом, дети принесли цветы, свечи. Интервью с людьми, в том числе с ветеранами войны. Они говорят, что не обучали детей быть евреями, и вина — только на нас. Кантор и хор поют Эль малех рахамим. Комплекс статуй и памятников, построенный в Бабьем Яру. Все это — настоящее посвящение еврейскому сознанию в Советском Союзе сегодня[903].
Тем же или следующим годом, по сообщению Э. Тимлина, датирован и небольшой (всего около 20 минут) документальный фильм «Бабий Яр» режиссеров Леонида Автономова и Светланы Василевской, посвященный, собственно, тому, как в Киеве в 1991 году отмечалось 50-летие трагедии[904].
Еще за год до 50-летнего юбилея трагедии, в декабре 1990 года, вышел и первый советский игровой фильм о Бабьем Яре — киноверсия «Дамского портного» Александра Борщаговского режиссера Леонида Горовца[905]. В главной роли — пожилого портного Исаака — снялся Иннокентий Михайлович Смоктуновский (1925-1994)[906]. Режиссер не пробует ужаснуть зрителя, не заполняет кадр зверствами — коль скоро зверской является сама ситуация. В финале идущие на казнь евреи вместо улиц и обстановки исторического Киева 1941 года шагают по улицам современного города[907].
Фильм был отмечен призами кинофестивалей 1991 года в Сан-Ремо (Италия) и Монпелье (Франция), но на экраны кинотеатров не выходил. Известен же он по телепоказам в России и на Украине, а также по обороту видеокассет.
Залы Дома кинематографистов, где в 1991 году проходил кинофестиваль, были украшены аппликациями киевских скульпторов и художников Ады Рыбачук и Владимира Мельниченко[908]. Несмотря на восторженную критику, сами авторы аппликаций остались ими недовольны: не тот материал! И на протяжении шести (sic!) лет — безо всякого повода или заказа — из шерсти карпатских овец сами соткали уникальный черно-белый гобелен «Когда рушится мир» (4,5x2,5 м), выставить который им удалось только в 2002 году — в новом здании посольства ФРГ в Киеве.
Поэт Юрий Каплан так отозвался об этом гобелене:
Авторы подчеркивают всемирный, общечеловеческий характер Катастрофы.. . Детали гобелена едва уловимо подчеркивают именно этот нюанс.
Огромные, как серебряные рыбы (древнейший библейский символ), глаза на прекрасном лице Мадонны. И еще две пары глаз, «уплывших» от лица в разные стороны: графический эквивалент мятущегося взгляда, который не в силах вобрать в себя весь ужас происходящего. Рушащиеся в бездну тела причудливо изогнуты и напоминают литеры ивритского алфавита, из которых складывается страшное имя — Бабий Яр.
Хочу сказать еще об одном удивительном ощущении, возникающем, когда молча стоишь перед гобеленом. Необыкновенную силу духа, чувство собственного достоинства, просветленность излучает этот «шерстяной прямоугольник».
Не могу объяснить, каким образом авторам удалось достичь такого эффекта.
Может быть, лес устремленных к небу скрюченных в предсмертной судороге худых изможденных рук?
Может быть, единственное светлое пятно — взметнувшиеся вверх золотые волосы Мадонны...
Удивительное произведение. Цельное, как вдох. Даже не верится, что на него потрачено шесть долгих лет кропотливого труда.
...Генрих Гейне заметил как-то, что «Библия — портативное отечество евреев».
Мне кажется, что гобелен, созданный Адой Рыбачук и Владимиром Мельниченко, — это своеобразная «портативная» Стена Плача...
Вспомним еще раз начало Книги Бытия: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы».
Пусть сотканный из карпатской овечьей шерсти руками выдающихся украинских художников гобелен «Когда рушится мир» станет той хрупкой, но непреодолимой гранью, которая навсегда отделит свет от тьмы[909].
К юбилею активизировались и другие художники. В 1988-1990 годах в рамках цикла «Воспоминания о войне» к теме Холокоста обратился и Исаак Иосифович Тартаковский (1912-2002), автор цикла картин о советских военнопленных-евреях. Среди его работ и «Слезы Бабьего Яра» (1992), в центре которой — образ меноры. В 1991 году свою картину «Бабий Яр» написал Илья Александрович Клейнер (1938-2018)[910].
В 1991 году киевский график Аркадий Моисеевич Пугачевский (1937— 2021?), мастер цветной ксилографии, выпустил микротиражную бронзовую медаль в память о 50-летии Бабьего Яра[911].
Как видим, тема «Бабьего Яра» не оставляла художников равнодушными с самого начала — с 1940-х годов. Тогда — в свете государственного антисемитизма и парадигмы «советского народа» в качестве жертвы нацистов — это было небезопасно для профессиональной карьеры.
На излете советской власти положение начало меняться, но сразу же, начиная с 1991 года появился совершенно другой риск — риск тривиализации и банализации самой темы, риск ее забалтывания. И приуроченность многих произведений к юбилейным датам служит тут фактором и индикатором одновременно.