Вроде поставил точку, но нет: вылезают из разных уголков памяти картинки, доносятся голоса. Днем и ночью в голове так и этак прокручивается тюремный опыт. Не может быть, чтобы он никому не пригодился.

Душа и тело. О душе зека уже писал и дальше буду, а сейчас о его теле. Большинству зеков на него наплевать.

Питаются зеки в массе своей отвратительно. Причем то, что они покупают за свои деньги, осуществляя хоть какую-то свободу выбора, получают в передачах от родных и близких, еще вреднее того, что входит в тюремный рацион. В основном это быстрые углеводы (сгущенка, пряники, печенье, конфеты, варенье, вафли и т. п.) и низкокачественные жиры (сосиски, колбаса, сливочное масло, маргарин, майонез, тушенка и другие мясные консервы). Но есть и меньшинство, которое задумывается о здоровом образе жизни. Эти налегают на курочку, яйца, творог (все это, разумеется, из передач или ларька).

Зек есть то, что он ест. А что же он, собственно говоря, ест? Зеки, равно как и вертухаи, кстати, этот глагол не употребляют. Они «кушают» либо «принимают пищу». И соответствующее помещение в бараке называется «комната приема пищи». Принял тюремную пищу за пищу. Зря, конечно. Так вот, здесь, как и во многих других случаях, можно выделить три источника и три составные части: тюремный рацион, продукты из ларька, передачи родственников.

1. Рацион (понятия пайки и баланды, как якобы его в тюрьме обозначающие, существуют только в воспаленном воображении сценаристов криминальных сериалов НТВ) стоит в день на каждую зекову бессмертную душу 72 рубля:

То есть примерно 2200 рублей в месяц, которые из моей зарплаты, равно как и из зарплат других работающих зеков регулярно вычитались независимо от того, принимал ли я эту пищу за пищу или нет. В составе рациона известное количество калорий, белков, жиров и углеводов, в чем может убедиться каждый, прочитав обильно развешанные на стенах столовой и весьма информативные плакаты.

В точном соответствии с известной народной максимой тюремный завтрак можно смело съесть самому. Это треть буханки вполне приличного черного или серого хлеба и каша — чаще всего перловая, но не редкость и овсяная либо пшенная, хорошо, что на воде и практически без следов жиров или сахара. Зеки компенсируют это сгущенкой (называемой ими сгухой), которую покупают в ларьке и невозбранно приносят с собой в столовую, щедро орошая ею кашу. А вот напиток, фигурирующий как чай, напротив, очень даже сладкий. В этом, кстати, одно из отличий колонии от СИЗО, где этот напиток дают отдельно, а сахар отдельно, а желающие могут их смело соединить. Хлеб из столовой брать нельзя, но все берут и жуют его между «приемами пищи». Итого полагается буханка в день, разделенная на три дозы.

Обед можно при случае разделить с другом: тот же хлеб и суп (как правило, щи, борщ либо гороховый суп) вполне съедобны. Хорошо, когда на второе такая же каша, что и на завтрак, а иногда и — подымай выше — гречка! — вот ее съедаешь, а полужидкую сосиску в целлофане отдаешь товарищу. А если каша или макароны вперемежку с так называемой тушенкой или иным подобием мяса, то ограничиваешься щами.

Ну а ужин отдал бы врагу, если бы они у меня в тюрьме были. Но поскольку все они остались на так называемой воле, приходилось просто оставлять его в казне РФ. Как правило, это что-то как бы рыбное с чем-то как бы овощным. Для того чтобы избежать вечернего визита в столовую, существует методика сверхурочного задержания на работе для уборки рабочего места. Как уже говорилось, уборку в колонии осуществляет особая каста — «категория», но на рабочем месте невозбранно убраться и самому, общественного порицания за это не будет.

Праздничным блюдом является винегрет (писал об этом в одном, переданном в свое время из тюрьмы стишке), вареное яйцо, на Пасху — кулич. Есть и диетическое питание: оно приходится на завтрак и может означать дополнительное яйцо или кусочек сливочного масла, иногда даже творог! После того, как я отвалялся три месяца в тюремной «больничке», попытался, ссылаясь на букет обозначенных в моей медицинской карте хронических заболеваний, оказаться в когорте получающих диетпитание. Но не тут-то было! Отказали. А вот вдвое-втрое младшие меня зеки чеченцы, ингуши, дагестанцы вполне соответствовали предъявляемым требованиям и маслице исправно получали.

Большинство продуктов в рационе — собственного колониального производства. В колонии выращиваются все потребляемые тут овощи: картошка, морковь, свекла, капуста, кабачки, тыква, лук, огурцы. Частично они консервируются на зиму. Выпекается хлеб. Разводятся свиньи и куры, несущие «праздничные» яйца. Даже перепела разводятся. Производятся сосиски и колбаса. Есть чаеразвесочный цех. Мой товарищ работал в этом цеху, набивал чаем из мешка пакетики, которые шли на продажу. Был забавный случай: его родственники в Смоленске купили для передачи ему среди прочих продуктов несколько пачек чая, прислали ему, он открыл и обнаружил дело рук своих! Пачка чая совершила товаро-денежный анабазис по маршруту: Перемерки — Смоленск — Перемерки. Все дороги ведут в тюрьму. Даже чай. Хотя этого и не чаяли.

2. Ларек (лабаз), официально — магазин. Раз в месяц в него выводят поотрядно. Есть целая технология как можно пораньше к нему подобраться и занять очередь. Обычно поход туда с неминуемыми построениями и перестроениями отнимает четыре-пять часов времени, из которых три часа — стояние, тесно прижавшись друг к другу, в узком пространстве перед двумя окошками. Стоит ли говорить, что, запустив в эту бочку партию селедок-зеков, инспектор запирает их снаружи на замок? В одном окошке сидит бухгалтерша, говорит тебе, сколько у тебя денег на личном счету, а ты ей в ответ, сколько хочешь с него потратить в этот раз. Обычно зек говорит: оставь 500, остальное трачу. В тюрьме не принято копить — что съел, то твое, уже не отнимут. Потом подбираешься ко второму окошку, где продавщица отоваривает тебя на указанную сумму. Но пока толчешься в очереди на пути от одного окошка к другому, нужные тебе товары один за другим раскупаются. Деньги уже списаны и вернуть их на счет нельзя. Потому берешь, что попало, не то, что намеревался, а что не взяли более проворные твои товарищи. Отдельный квест, а также тест твоей «зекопригодности» — донести свои съестные богатства до барака и разместить их: скоропортящиеся — в холодильнике, остальное в так называемой ячейке — твоем гнезде в настенном стеллаже в КПП (напомню, что это аббревиатура комнаты приема пищи). В нашем отряде на 100 человек было четыре холодильника. С трудом, но вмещали добычу. Но пришел новый начальник колонии и сказал, что это слишком жирно. И два холодильника из четырех были аннексированы. Вот тут-то конкурс самых веселых и находчивых и начался! Причем холодильники эти, равно как и микроволновки, электрочайники, телевизоры и тому подобное, были куплены отнюдь не за бюджетные средства, а, как и все в колонии, за кровные грошики зеков!

3. Передача. До 20 кг шесть, четыре или три раза в год в зависимости от «условий содержания» — обычных, строгих или облегченных. В стеклянной или жестяной таре нельзя, любая другая протыкается младшим инспектором вверенным ему табельным оружием. Домашнего консервирования или приготовления нельзя. И еще много чего нельзя. Но то, что все-таки можно, это лучшее из возможного в тюрьме! Как обычно в России, строгость требований УИК в части получения передач компенсируется необязательностью их исполнения. В тюрьме вполне развиты рыночные отношения и любой может легко купить внеочередную передачу. Плата по таксе. Такса — 15 пачек сигарет, всеобщего тюремного эквивалента. То есть родственники Иванова, не имеющего права на очередную передачу, поскольку уже использовал его, как бы передают ее Петрову, такое право имеющему, а он доставляет ее вышеназванному Иванову за вышеуказанные 15 у. е. Понятно, что, как и в случае покупки в ларьке, за получением передачи следует игра «размести еду в КПП». Тут, правда, проще: в день ларька в игре участвуют все 100 обитателей барака, а передачи размазаны по времени, и на день приходится в среднем двое-трое играющих. Получение передачи такое же времязатратное мероприятие, как и поход в ларек: сначала построение возле дежурной части жилой зоны (в зековском просторечии — «вагон»), потом движение строем, потом построение возле закромов (у пресловутой комнаты длительных свиданий), перекличка, расписывание за получение, потом длительное ожидание, получение по списку, построение, движение строем до вагона, построение, расход строем по своим отрядам. Старожилы сказывают, что раньше было по-другому: когда родственники привезли передачу, тогда тебя и вызывают. Зеки приходили за передачами по мере их поступления, очередей и построений не было. Это не понравилось кому-то. Теперь, когда бы ни привезли, вызовут всех разом после 15 часов. А принесенные родственниками продукты, хотя бы и скоропортящиеся, полежат пять, а то и восемь часов.

Такое же, как и в случае еды, размежевание существует и относительно физкультуры и спорта. Подавляющее большинство из всех спортивных дисциплин выбирают лишь интенсивное курение на скамейках под табличками «место для курения». Замечу, что табличек «место для некурения», равно как и соответствующих мест в тюрьме нет вообще: все скамейки в «локалках» отведены курящим. Между тем их доля в тюремном населении несколько меньше, чем я предполагал apriori. И aposteriori она составляет около 60 процентов. В бараках облегченных условий содержания она ниже, в бараках строгих условий — выше. Это касается и других линий размежевания здорового и нездорового образа жизни.

Меньшинство занимается спортом весьма активно. В нашей колонии был спортзал, в котором все снаряды, как и всё в колонии вообще, были сделаны руками зеков. Несмотря на это, вход туда платный. Я туда не ходил. И не из экономии, а потому что тесно, потно, душно и скорее вредно для здоровья, чем полезно. Ходил я на спортплощадку. Это на самом деле спортивный комплекс с футбольным полем, площадками для волейбола, баскетбола и для силовых упражнений. Положим, футболист из меня как из собачьего хвоста сито, но вот побегать или походить вокруг футбольного поля было замечательно. Конечно, ходить можно и в своей локалке (70 метров туда и столько же обратно), что я ежедневно и проделывал многократно. Но цимес в том, что на спортплощадке можно это делать в трусах, майке и кроссовках (конечно, если тебе разрешили их «затянуть», как говорят зеки, с воли), а в локалке — только в полной выкладке: неудобные штаны, ботинки, роба и шапка.

Во всех локалках между тем стоят типовые сварные конструкции, сочетающие в себе различные перекладины, брусья и т. п. Штука в том, однако, что съесть-то он съест, да кто ж ему даст. Конструкции стоят, но пользоваться ими нельзя. Мало ли что…

А вот в области личной гигиены разительных контрастов нет. Зеки довольно чистоплотны и в основном одинаково чистоплотны. Все ходят в баню и стирают белье. Здесь есть три опции: можно раз в неделю сдавать нательное и постельное белье в общую стирку, можно в те же сроки сдавать его в так сказать VIP-стирку, приложив к нему в сумку стиральный порошок и плату за этот сервис — пачку сигарет, можно стирать самому — либо непосредственно в бане, либо в отрядном туалете в тазике (все это, конечно, для условий колонии, в СИЗО второго варианта нет вообще, для постельного белья — только первый, для нательного — только второй). Я методом проб и ошибок выбрал первый вариант: не только экономнее, но и проще — не надо напрягаться, договариваться, заботиться о наличии сигарет и стирального порошка. Качество стирки, конечно, отличимо на вид: после третьей стирки постельное белье из белого становится серым, а затем постепенно проходит через все 50 оттенков серого. Но серое и грязное — не одно и то же. Степень чистоты в этих вариантах примерно одинакова.

Стрижка тоже делится на обычную — под машинку, и VIP — с разными фасонными выкрутасами опять же за пачку сигарет, есть наконец вариант бритья головы, осуществляемый непосредственно в бараке. Тут я уже без проб и ошибок сразу выбрал первый вариант (под машинку), и он так мне, как говорят в тюрьме, «зашел», что я и на воле пользуюсь только им. Причем овладел навыком пользования машинкой и стригу себя сам, экономя и деньги, и время.

Зеки очень любят чистить зубы. Делают это часто и подолгу. Причем часто просто расхаживая по бараку с зубной щеткой во рту. Любят они и мыть свою посуду (то есть единственную миску, единственную ложку и единственную кружку) разными вредными химическими веществами. Забавный эпизод: в тверском СИЗО на перевалке из московского СИЗО в колонию, прослушав, как полагается, стоя, в шесть утра гимн, вдруг слышу по внутренней связи: а почему вы кружку не чистите. Говорю, да я ее уже помыл, она чистая. Динамик таким ответом остался доволен. Но через несколько минут пришел живой надзиратель и доступно объяснил, что степень чистоты здесь совершенно не важна, а нужно в течение 15 минут тщательно ее чистить под неусыпным контролем видеокамеры.

А вот лечиться зеки не любят: очень муторное и силозатратное это мероприятие. Попасть к врачу ты можешь только в определенные полчаса в день, отведенные для твоего отряда. Прийти в медчасть — только строем. И нет гарантий, что откроют калитку (дистанционно из «вагона» — дежурной части жилой зоны). Потом долго стоять в переполненном страждущими предбаннике. И за все это компенсация — таблетка. Причем то, что одна ее половина «от головы», а другая — «от живота», не фигура речи, а суровая правда жизни.

В системе ФСИН есть и специализированные учреждения — больницы, которые зеки называют только уменьшительно-ласкательно — больничка. В такой больничке в городе Торжок я в два приема отвалялся почти два месяца в 2018 году, когда у меня отнялась и зловеще почернела нога (сочетание артроза и тромбоза). Больничка лучше, чем колониальная медчасть, тем, что ты уже там и не надо мучительно пробиваться к врачу. Больничка хуже, чем колониальная медчасть, тем, что если уж пробился в медчасть, то там только медперсонал, режимников нет и можно от них чуток отдохнуть. В больничке же медперсонал перемешан с режимниками, а сила клятвы Гиппократа заметно уступает силе клятвы Молоха.

Зеки довольно франтоваты. Положняк носят в основном либо только сразу по прибытии в колонию, находясь в карантине (что обязательно по УИК) и в так называемом адаптационном отряде (что опционально — в моем случае эта опция была реализована). А затем начинается буйство экономики спроса: одежда либо подгоняется под размер и вкусы заказчика, либо создается заново. И тут в ходу такие перлы, как зимние шапки-ушанки с высокой тульей и не опускаемыми намертво пришитыми ушами, укороченные зимние куртки, кепки, сотворенные по образу и подобию бейсболок и т. п. В зеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа…

А теперь о душе. Столкновение с ужасающей реальностью, которую ты не в силах изменить и приспосабливаться к которой ты категорически не желаешь, заставляет тебя подниматься ввысь в метафизические сферы. Ты даешь оценку себе и своей жизни, подводишь промежуточные итоги, пытаешься в чем-то измениться. И единственным помощником зека на этом безумно трудном поприще является церковь. Светские институты в лучшем случае интересуются телом зека, а душе почти не остается иной возможности, кроме как приобщиться к религиозным ценностям. К тому же священнослужители активно содействуют подготовке зеков к социализации после освобождения, помогают и словом, и делом.

Традиционно в самых тяжелых жизненных ситуациях на помощь человеку приходит вера. Религиозная вера, в частности. Но вера — это то, что не может быть предметом выбора, логики, умозаключений. Credo quia absurdum est Тертуллиана прямо указывает на это. В предмет рационального познания не верят, его знают либо не знают. Вера же вне рациональности. Поэтому в ситуациях, в которых разум пасует, отказывается осветить своим светом путь к спасению, освобождению, выходу из тупика, на помощь приходит вера. Ее свет и во тьме, как сказано, светит. Она и освещает, и освящает скорбный путь, Via Dolorosa узника.

Известно, что в нацистских концлагерях, равно как и в сталинском ГУЛАГе, самыми стойкими были верующие — христиане и коммунисты. Современная отечественная тюрьма в этом смысле не сильно от них отличается. Вера здесь так же облегчает — Бог в помощь! — а неверие отягчает жизнь.

Но что же делать, если веры Бог не дал, и нечем помочь безверию? В этом случае чаша сия становится чувствительно тяжелее, но это ничего не меняет: агностик точно так же должен перетерпеть и выжить, как и верующий.

По Вичкоту, хорошие люди делают духовной свою плоть, дурные люди делают плотской свою душу.

Единственная альтернатива, которая всегда есть для любого узника, индивидуальное самопознание и индивидуальное же самовоспитание.

Познай самого себя — учили древние. Где же это делать как не в тюрьме? Объект и субъект познания налицо. Вот он съежился на шконке или сидит на краешке лавки в локалке, где место для курения, но и для познания, оказывается, тоже место. А времени вообще сколько угодно. И инструмент познания ничем особенным не занят и ближайшие несколько лет совершенно свободен, хотя объект/субъект отбывает срок лишения свободы. В ходе такого познания многое узнал я о себе нового, такого, что никак не предполагал. Что, оказывается, я довольно стойкий человек, выдержать и вытерпеть могу очень многое. Холод — в больших количествах, когда и днем и ночью в бараке по 10–12 градусов. И стояние часами на плацу в минус 20 да с ветерком. Здоровью моему полезен русский холод!

Русский голод, оказывается, ему не менее полезен. За тюремные годы сбросил около 25 кг. Так получалось, что по три-четыре недели питался только хлебом и утренней кашей — ноль жиров, почти ноль белков, ноль витаминов, строго углеводная диета (так было, например, в тюремной больничке в Торжке, куда родные не могли передать передачу, и ларек был недоступен, поскольку деньги на счете остались в колонии), 70-часовую рабочую неделю (7 × 10) четыре года подряд без отпусков и выходных. Все это в возрасте от 62 до 66 лет.

Гораздо хуже с моральными страданиями. К отсутствию личного пространства, любых проявлений личной и частной жизни, проживанию в не только мертвом, но и стеклянном доме, постоянном страхе нарушить какое-либо из сонма правил, запретов, к тому, что любой погононоситель в любой момент может доставить тебе кучу неприятностей на ровном месте, я с трудом, но в целом привык. Самым сложным, тем, к чему привыкнуть совершенно невозможно, для меня был отрыв от родных и близких людей. И даже не столько сама разлука, а невозможность сделать для них хоть что-то, помочь чем-то, поддержать, ощущение своей полной никчемности, беспомощности, ненужности.

Я считаю, что семье узника приходится хуже, чем самому узнику. В этом смысле я был совершенно уникальным, единственным в своем роде зеком. В самом деле из 400 с лишним тысяч обитателей архипелага примерно 10 тысяч пенсионеров. Но пенсионеров, имеющих на иждивении двух несовершеннолетних детей всего несколько десятков. А пенсионеров, имеющих на иждивении двух престарелых родителей в лучшем (хотя чего уж тут лучшего!) случае несколько человек. Я же был единственным в РФ зеком, который сидел в колонии строгого режима и у которого при этом одновременно и двое несовершеннолетних детей, и двое престарелых родителей с общим возрастом свыше 180 лет! Впрочем, как говорил ослик Иа-Иа, кого все это волнует, всем на это наплевать.

Но у этой медали есть свой реверс, как и у всех прочих медалей: стремление воссоединиться с родными и любимыми, выдержать для этого любые испытания и муки может стать субститутом религиозной веры в смысле поддержания воли к жизни.

Я выжил. Значит, меня сильно любили.