В каком-то смысле тюрьма — это машина времени, перемещающая человека в далекое прошлое, технологическое и социальное (или — страшно подумать — будущее?), где нет ИТ-технологий, гаджетов, интернета, где пишут от руки, читают по бумаге, носят дедовскую одежду. Это не всегда однозначно плохо. Есть и позитивное, например, то, что тюрьма — своеобразный заповедник «прочного мира», где вещи ремонтируются и чинятся, где поэтому у вещей долгая жизнь, а не просто быстрый транзит из сырья в мусор, что свойственно безумному в своей непрочности современному большому миру.

Но в основном это сохранение в холодильнике ФСИНа устарелых правил, норм, требований нелепо и бессмысленно. Причем такая закономерность: чем нелепее правило или требование, тем больше у него шансов сохраниться в архипелажьем быту. Проверки по часу с непременным снятием шапки, доклад по форме (ФИО, год рождения, статья УК, срок, начало и конец срока) всякий раз, когда входишь в любое помещение администрации (то есть в любое помещение тюрьмы, поскольку, за исключением туалета и бани, все они суть административные), заправка коек простыней поверх одеяла, обращение «гражданин начальник» — все актуально, как актуально и солженицынское «взлом сейфа с помощью карандаша и фотографирование секретных документов с помощью пуговицы от штанов»: фольга на шоколадке или на бутылке кефира запрещены как грозное оружие.

Иллюстрация к характеристике труда в тюрьме: раньше контрольно-следовую полосу пахали на лошади (пахали, чтобы в случае нарушения зеком периметра зоны следы были бы хорошо заметны). Но лошади не выдерживали такой нагрузки, «ломались». Теперь копают зеки. Они всё выдерживают, не ломаются! Гвозди бы делать…

Еще о симулякрах в тюрьме. В ходе прокурорской проверки медчасти ИК-1 прокурор потребовал, чтобы кабинет приема больных был отделан кафельной плиткой (зачем? — бог весть). С прокурором не поспоришь. Но денег на плитку нет. Поэтому найдено соломоново решение: поменять на этом кабинете табличку! Был кабинет первичного приема больных, стал кабинет психиатра (который по прокурорским нормам может и не быть отделан плиткой). Цимес в том, что никакого психиатра в медчасти ИК не было и нет. Он придуман, как подпоручик Киже. И так же живет теперь полноценной бюрократической жизнью.

Тюремная медицина вообще подобна двуликому Янусу: с одной стороны врачи, которые в самом деле в меру своих скромных возможностей стараются облегчить участь сидельцев, помочь страждущим, с другой стороны режимники, которые относятся к больным зекам ровно так, как и к зекам вообще. Во ФСИНовской больничке практикуются те же «обысковые мероприятия», те же построения и проверки, те же двухуровневые шконки, те же короткие «прогулки вокруг курилки», что и любой зоне.

Технологическая хрупкость и уязвимость современной цивилизации, как и многое другое, особенно зримы в тюрьме. В силу крайней изношенности электрических сетей и в целом энергетического оборудования (кабель уложен в 1947 году, мелкого залегания, до крайности изношен. Но есть же резервный? И резервный до крайности изношен!) в ИК-1 регулярными были в 2019–2021 годах аварийные отключения электричества. То есть фактически «конец света» в одном отдельно взятом географическом пункте. И это действительно конец света: хаос, неразбериха, ничто не работает, никого никуда из барака не отпускают (как бы не было побега!), все сидят в переполненном бараке. На улице плохо, холодно. Но в бараке вообще ужасно! Селедки в бочке! Так и мечешься между Сциллой холода и Харибдой вони.

В канистрах приносят кипяток, сваренный от дизель-генератора. Вокруг канистр собираются озверелые толпы. Очень похоже на кинохронику военных лет: блокада Ленинграда, Дорога жизни и т. п. А когда от перенагрузки дизель-генератор вышел из строя, кипяток принялись варить на дровяном котле.

При этом очень быстро идет одичание людей, быстрее, чем в «Повелителе мух». Разжигают костерки, пытаются согреть чай на тлеющих простынях, щепочках и т. п.

Чтобы выпечь хлеб, муку везут в соседнюю ИК. Холодильники с нехитрыми харчами из передачи текут. Еще активнее течет горячая вода из кранов в туалете. Это зеки пытаются разогреть гречку или тушенку водой. Туалет накрывает горячий и мокрый пар. В нем можно и погреться. И плавают зеки в нем как ежик в тумане.

Без электричества не работают системы видеонаблюдения, прожекторы, электронные замки. И только необъяснимая сознательность зеков, их самодисциплина, «самоохрана» уберегают от побегов или каких-либо грубых нарушений ПВР. Зеки долгими утра часами сидят в пэвээрке — помещении воспитательной работы (есть в каждом бараке, попросту — телевизионка) перед черным экраном телевизора. Как будто это ритуал поклонения «Черному квадрату» Малевича.

Читателя могут ввести в заблуждение двойники ПВР: то они одно, то совсем другое. Но что же делать, если тюремная реальность не вмещается в прокрустово ложе дефиниций? А ведь есть еще двойники КПП: то контрольно-пропускной пункт (в зону их ведет несколько, различаются цифрой: КПП-1, КПП-2 и т. д.), то комната приема пищи, да и КДС означает вовсе не Кремлевский дворец съездов, а комната длительных свиданий.

И вот на этом фоне — шествие Бессмертного полка в зоне (один из наиболее длинных «концов света» пришелся аккурат на 9 мая и прилегающие даты). 9.5.2019. Большие Перемерки. Холод, ветер, противный моросящий дождь. Одетые в малиновые пиджаки замерзшие клубники-оркестранты дуют в трубы синими губами, играют, немилосердно фальшивя, веселые мелодии из кинофильмов вперемежку с «Вставай, страна огромная». Этот героический оркестр живо напоминает сцены из кино про концлагеря во время ВОВ или про Гражданскую войну, когда мужественные оркестранты играют «Интернационал» перед расстрелом. Полторы сотни зеков ходят с транспарантами, на которых скачанные из интернета портреты каких-то военнослужащих вокруг стройки церкви (на церковь деньги откуда-то берутся, а на замену кабеля — нет!). Их мотивация — обещанная за этот подвиг гречка с тушенкой из полевой кухни (на дровах приготовленная) и чай. Возле баков с этим богатством стоит ряженный в солдата ВОВ зек.

Интересно, как менялось психологическое отношение зеков к этим многодневным отключениям электричества. Если сначала они воспринимались как катастрофа, беда, шокировали, вводили в депрессию, то с течением времени перешли в так сказать «новую нормальность». Стали частью обыденной жизни, бытом, рутиной. Ко всему-то подлец-человек привыкает!

Но: всюду жизнь. В колонии женятся, расписываются, играют свадьбы, мотивацией для которых является право на получение длительного свидания — внеочередного по случаю самой свадьбы и очередных, возможных лишь с официально зарегистрированной женой. Есть прокат свадебного снаряжения, есть бричка для торжественного проезда новобрачных, есть «кафе» для отгуливания.

Оказывается, институт «заочниц» существует и процветает до сих пор. Две мотивации его существования есть у зеков: а) «чисто-конкретная» корысть — что-нибудь урвать материально-вещественное от этих несчастных женщин (передача, бандероль, денежный перевод); б) инфантильная — устроить свое будущее «посредством взаимной переписки». И ФСИН тут играет роль гигантской свахи и гигантского посажёного отца. Хотя посаженным в данном случае является, конечно, не отец, а сын. А может, и дух святой.

Счастье в тюрьме: большое — длительное свидание с родными, малое — письма и телефонные звонки. Письма есть и аналоговые («Почта России»), и цифровые — так называемое ФСИН-письмо. Зеку может его послать любой человек. А вот зек такого права лишен. Зек может ответить, если написавший ему пришлет заранее оплаченный бланк письма. Телефонные звонки совершаются из специального помещения (у нас его называли вагон). Чтобы получить право на телефонный звонок, нужно каждый раз писать заявление на имя начальника колонии с указанием данных того, кому собираешься звонить, и обязательством говорить на русском языке и не более 15 минут. Начальник колонии может такого разрешения и не дать, но, как правило, дает, хотя зачастую с большими задержками. Есть еще короткие свидания, но они большой радости не приносят, поскольку совершаются что в СИЗО, что в колонии через стекло по телефону. Гонять из-за этого родственников за сотни километров нелепо. А вот длительное свидание — это 67 часов чистого счастья. Вообще-то по УИК трое суток, то есть 72 часа, но на деле пять-шесть часов всегда съедается процедурой допуска, оформления и обыска родственников, а затем допуска и обыска зека. Как и положено всякому раю с милой, тюремный рай располагается в шалаше, который официально называется гостиницей (а в зоне комнатой длительного свидания — КДС) и за право пребывания в котором надо платить деньги. У нас в ИК-1 КДС — это 12 боксов, в каждом из которых кровать, стол со стульями, телевизор, и общая кухня с плитой, холодильником и посудой для варки, общий туалет и душ. На кухне все трое суток располагается «геенна огненная» — жены и матери зеков готовят на сейчас и готовят впрок (к длительному свиданию, как правило, приурочивается и передача — чтобы отдельно не ездить, что для многих семей зеков очень накладно). Мы же старались за пределы нашего бокса не выходить. Еду жена готовила заранее и привозила готовой — быстро разогрел в микроволновке и снова шмыг в свой рай в шалаше, где мы одни, и где всё как раньше…

Отношение администрации колонии к зекам. Оно распределено по административной пирамиде: чем выше, тем суше, настороженнее, чем ниже, тем проще и человечнее. Хорошие и плохие люди распределены здесь так же примерно, как и в миру. Рыба здесь, как и везде, тухнет с головы. Чем меньше звездочек, тем больше шансов встретить нормального человека. Ближе всех к зеку те, что в самом низу. Это младшие инспекторы, то есть вообще без звездочек. Среди них совсем не редки добрые, внимательные, неглупые, чем-то интересующиеся, умеющие говорить по-русски. Один такой встретился мне еще в «Матросской Тишине». Он был единственным, кто первым здоровался и употреблял такие ретро-слова, как «спасибо» и «пожалуйста». Хотя было это довольно комично: лицом к стене, пожалуйста, руки на стену, будьте добры. Руки за спину, пожалуйста. Затем идут младшие офицеры — начальники отрядов и сотрудники отдела воспитательной работы в колонии. Я за свои колониальные годы жил под водительством шести начальников отрядов. И могу сказать, что пять из них были в основном хорошими людьми, заботящимися о быте и здоровье зека, не злоупотребляющими своей немалой властью. Кроме них это «нережимные специалисты» — медики, психологи, технари. Хуже всего сотрудники отдела безопасности. Вот эти как раз при любой возможности властью злоупотребляют, ведут себя хамски, щедро разбрасывают взыскания, с удовольствием лишают зека возможности получить УДО или улучшить условия содержания. Это они во время «обыскных мероприятий» топчут и изымают продукты, чашки-ложки, весь нехитрый зековский скарб.

Как писал Шатобриан: «…нужно экономно расходовать презрение: в нем нуждаются многие».

Тюрьма помогает лучше понимать человеческую природу, ее сложность, неоднозначность, перемешанность в ней 50 оттенков черного, серого, белого, а то и горелого. Колония строгого режима — место, где содержатся в большом количестве убийцы. Убийство — страшный грех, тягчайшее преступление. Отнять человеческую жизнь, разрушить целую уникальную вселенную — что может быть хуже? Нет и не может быть этому прощения. Но не прощать и мучить, издеваться, топтать — не одно и то же. А современная российская пенитенциарная система настроена в основном на то, чтобы топтать.

Нет однозначно хороших и столь же однозначно плохих людей. Лев Толстой долго шел к пониманию этого. Даже в «Войне и мире» у него еще есть зачерненные персонажи. Это, например, брат и сестра Куракины — Элен и Анатоль. Но уже в «Анне Карениной», которую я считаю лучшим романом всех времен и народов, их нет. И Каренина, и Каренин, и Вронский, и Облонский — не хороши и не плохи, и хороши, и плохи, вот тут чуть лучше, вот тут чуть хуже. Это относится и к персонажам фильмов Тарантино, казалось бы, явным отморозкам, населяющим самое что ни на есть социальное дно, но которым тем не менее ничто человеческое, в том числе и чувства добрые, не чуждо.

И жизнь в этом смысле следует за настоящей литературой и настоящим кино. Оказывается, что министр запросто может быть очень плохим сыном, а профессор филологии — домашним садистом, избивающим жену. В то же время мошенник может быть примерным сыном, а убийца — заботливым отцом. И в тюрьме, в бараке ты обнаруживаешь это особенно явственно, не на словах, а на деле, когда оказывается, что твой сосед по шконке — убийца, мотающий двадцатичетырехлетний срок строгого режима — спокойный, трудолюбивый человек, доброжелательный и всегда готовый помочь. Где здесь настоящее, где поддельное? Где глубинное, где привнесенное? Не знаю.

Тюрьма — обитель инфантилизма, возвращение взрослого человека в младенчество, если не сказать — в перинатальный период. Это дает даже некоторый психологический комфорт, связанный с оставлением житейских проблем на «потом». Зеки во многом ведут себя как дети: любят сладкое и легко жующееся, смотрят по ТВ передачи детско-подросткового формата, склонны к бахвальству и петушиности. Возможно, с этим впаданием в детство связано и так поразившее меня вначале целомудрие зеков, полное отсутствие зацикленности на вопросах пола, которую по всем показаниям легко было бы обнаружить в обществе нескольких сотен половозрелых мужчин. В этом смысле тюрьма — даже более абсентеистское учреждение, чем монастырь, запретный плод в ней менее желаем, грехопадение менее вероятно. Целибат по приговору отличается от целибата по выбору и тем, что монастырь связан с грешным миром гораздо более простыми и комфортными стежками-дорожками.

Что бы я как зек, как библиотекарь зеков и просто как библиофил считал бы необходимыми настольными (точнее, нашконочными) книгами зеков, какие пять книг взять с собой на один из островов Архипелага? «Робинзон Крузо» Дефо, «Граф Монте-Кристо» Дюма, «Войну и мир» Толстого, «Психолог в концлагере» Франкла и Библию (точнее, Новый Завет). Это и вообще очень правильное чтение, которому все возрасты, равно как и все нации, политические группы и социальные слои покорны, и специфически правильное тюремное чтение, помогающее выстоять, стоически смотреть на себя и свои беды, пестовать в себе надежду и веру. А ту страничку, на которой спасшийся после кораблекрушения Робинзон Крузо сводит баланс белого и черного, бедствий своих и надежд, я вообще носил бы всегда при себе, подобно тому, как многие носят листок с «Живый в помощи».

Еще о тюрьме как рефрижераторе, везущем через века практически в полной сохранности заморозку норм, правил, суеверий, бытовых привычек и прочих элементов старого уклада. Если сравнить «Записки из Мертвого дома» Достоевского (тюремная реальность середины 19 века), «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына (тюремная реальность середины 20 века) и современную тюремную реальность, то мы увидим очень много общего. Начиная от построения «по пять» и заправки простыни поверх одеяла и кончая системой начальника и четырех его дежурных помощников. И самая суть: «кроме лишения свободы… в каторжной жизни есть еще одна мука, чуть ли не сильнейшая, чем все другие. Это вынужденное общее сожительство». Я правоту Достоевского подтверждаю всеми своими почти двумя тысячами тюремных дней и ночей.