Тюрьма — важнейший социальный и культурный институт. Как в капле воды отражается мировой океан, так камерно-барачное сообщество — срез общества, подходящий для его изучения. Там всё так же, как и в Большом Мире, только проще, ближе, понятнее, доступнее — как на ладони. Если бы тюрьмы, как и вольтеровского бога, не было, ее следовало бы придумать.

Помню, как поразил меня вывод Довлатова в «Зоне», что надзиратели и зеки ничем, кроме одежды, не отличаются. Переодень их, поменяй местами, и ровным счетом ничего не изменится. Теперь a posteriori подтверждаю абсолютную правильность этого вывода, который делался с точки зрения надзирателя, хотя и надзирателя необычного, дополняя его видением зека, хотя и тоже необычного. И с той, и с другой стороны прилавка ассортимент, качество предлагаемого товара и цена, которую за него требуют, выглядят тождественно. Речь, в которой великий и могучий русский язык редуцирован до одного глагола и четырех существительных в самых замысловатых изводах, уровень знаний, бытовая культура, привычки и ужимки — всё совершенно одинаково. Конечно, состав зеков более разнородный: есть хоть и небольшое, но явно заметное количество людей образованных. А главное — тянущихся к знанию, культуре. Среди надзирателей таковых практически нет. Но в целом зеки и надзиратели хорошо понимают друг друга и без труда коммуницируют.

Когда же в эту зеко-вертухайскую однородную среду попадает культурно чуждый элемент — беззаконная комета в орбиту степенных планетоидов — возникает когнитивный диссонанс. Нечто подобное испытал уэллсовский мистер Блетсуорси, попав на остров Рэмполь, населенный двумя враждующими, но практически одинаковыми племенами и вынужденный с волками выть по-волчьи. Правда в отличие от Блетсуорси, остров Рэмполь которого существовал лишь в его больном воображении, мой Рэмполь был реальностью, данной мне в разнообразных и не всегда приятных ощущениях. Не знаю пока, аналогичен ли и конец истории: вычеркивание тюрьмы из психической реальности после освобождения — как вычеркиваются галлюцинации, порождения больного мозга после выздоровления.

Культуртрегерская функция тюрьмы. Мой сосед по бараку — доминиканец, перевозчик наркотиков — прямо из Шереметьева был препровожден в тюрьму. Не знал ни одного слова по-русски. Изучил его в тюрьме. И понятно каков этот русский язык. Беда в том, что осужденные по той же статье и примерно в том же возрасте (20–25 лет) русские мальчики, заряжаясь друг от друга, культивируют этот же язык. Кстати, ни по какой особенной «фене» в тюрьме не «ботают». Это для сериалов. Язык очень бедный, перенасыщенный обсценной лексикой и прыщаво-подростковыми жаргонизмами («короче», «по ходу» и т. п.), но и на так называемой воле в их кругу он примерно такой же. Едят не баланду, а суп и кашу, носят не шкеры, а ботинки, всякие там «перо», «погоняло», «фраер» используют не чаще, чем конгруэнтность или трансцендентность. Часта языковая инверсия: вечер добрый. Всегда говорят не последний, а крайний (я вас крайний раз предупреждаю). В ходу канцеляризмы: здесь не едят, а принимают пищу, ходят на мероприятия завтрак, обед, ужин. Любят уменьшительно-ласкательные: не больница, а больничка, не передача, а передачка. Вместо предлога «в» повсеместно используется «на»: на отряде, на зоне. Впрочем, сейчас и в СМИ легко говорят на Донбассе, то есть как бы на бассейне, на районе.

Тюрьма — один из самых консервативных социальных институтов. Правила внутреннего распорядка, требования к зекам, их права и обязанности, быт, отношения внутри племен Рэмполя и между ними мало изменились со времен Довлатова и даже Солженицына, а во многом и Достоевского. Хождение строем по пятеро, обращение «гражданин начальник», формально давно исключенное из ПВР (правил внутреннего распорядка), но повсеместно употребляемое, двухэтажные шконки, специфическая заправка постели, при которой простыня — сверху, разрешение из посуды иметь только кружку и ложку и обходиться ими, а в СИЗО — запрет на часы и подача надзирателями звуковых сигналов при передвижении арестанта, чтобы не встретился с сотоварищем случайно.

Известная формула Бродского: недостаток пространства, компенсируемый избытком времени, прекрасна, хотя, как и всякая формула, не совсем точна. И дело не в том, что Бродский о тюрьме имел примерно такое же представление, как и Владимир Ульянов: Норинская и Шушенское — два сапога пара, а до ссылки у обоих был лишь СИЗО — сильно не сахар, конечно, но и не совсем тюрьма: в чем-то похуже, в чем-то получше, но другое. И вот там формула более адекватно отражает реальность в физическом смысле: пространства совсем мало (камера и даже прогулочный дворик — тоже камера, только без потолка, а времени совсем много, поскольку на работу не водят).

Дело в самой постановке вопроса: нуждается ли недостаток пространства вообще в какой бы то ни было компенсации? Гамлет утверждал, что и в ореховой скорлупке мог бы быть властелином мира. Марксов наихудший архитектор отличается от наилучшей пчелы тем, что сначала строит дом в воображении. Никто не может отнять моей интеллектуальной и этической свободы — ни бог, ни царь, ни герой, ни даже надзиратель. «Я телом в прахе истлеваю, умом громам повелеваю» (Г. Р. Державин). И сама эта субъектная безмерность в объектной ограниченности, может быть, и есть достаточная компенсация?

Герой О. Генри задавался сакраментальным вопросом: для чего существует на свете полисмен? В самом деле, для чего же? Адепты пенитенциарной системы и уголовной репрессии выделяют четыре ее основные функции:

1. Исправление. Так, собственно, записано и в УК, и в УИК. Исправление преступника. Отмывка добела черного, как предполагается, кобеля. Ну, во-первых, кобель, как правило, не так уж и черен. Вина часто сомнительна. Доказательства — по формуле «пол-палец-потолок». По моим прикидкам, значительная часть колонистов вообще не совершали приписываемых им преступлений. А те, которые совершали, делали это не по умыслу, а чаще всего случайно, по стечению обстоятельств (каковые обычно не столько стекаются, сколько вытекают из бутылки горячительного), оказываясь в неправильное время в неправильном месте. Во-вторых, известна формула Маркса из «Тезисов о Фейербахе»: воспитатель сам должен быть воспитан. А вот с этим совсем плохо: мало где найдешь столько некультурных, невоспитанных, необразованных, развязных и хамоватых людей как в надзирательской среде. Причем и образованность, и хамоватость снижаются в прямой зависимости от расстояния от столицы.

2. Наказание. Это единственная функция, которая в самом деле реализуется. Если задачей общества является сделать больно тому, кого оно объявило преступником, то с этим ФСИН вполне справляется. И я здесь не имею в виду каких-то садистских штучек: избиений, пыток и т. п. Может, где-то они и бытуют, но я за свои пять тюремных лет с этим не только не сталкивался лично, но и не был свидетелем и не имел заслуживающих доверия сведений о таком. Речь идет прежде всего о наказании лишением своего личного пространства и привычного круга общения, навязыванием чуждого общества, постоянным беспокойством о родных и близких, возможностью их утраты, жесткой регламентацией жизни и быта, постоянным страхом нарушить любой из бесчисленных запретов, мелочными придирками надзирающих.

3. Предохранение общества от опасности. Если не изолировать преступника от общества, он пойдет все дальше по стезе порока. На самом деле большинство осужденных никакой опасности не представляют. Опасность представляет общество, замуровывающее своих детей в большую братскую могилу, пусть и временную, чтобы можно было забыть о них и заняться более приятными и полезными делами.

Осужденные же ведут себя в массе примерно как овцы. В нашей колонии в силу крайней изношенности электросилового оборудования нормой жизни были многодневные отключения света, а следовательно, и систем видеонаблюдения, фиксации, да и просто прожекторов. И ни разу, ни одной попытки не то что побега, а просто какого-либо явного нарушения ПВР.

4. Острастка. Пример для других: бей этих, чтобы другим неповадно было. Работает, но не очень эффективно: люди по-прежнему не склонны учиться на чужом опыте, но лишь на своем. Кроме того, эффективность обучения на чужом опыте прямо зависит от прозрачности и достоверности обстоятельств этого опыта. Но власти предержащие не склонны опрозрачнивать дела — уж очень белыми нитками они в большинстве случаев шиты.

Тюремную жизнь можно условно разделить на кочевую и оседлую ее части. Кочевая жизнь — это СИЗО (на тюремном сленге — централ), здесь бедолаги ждут суда, а затем вступления приговора в «законную силу», здесь их станция на любом перемещении по этапам. Пребывание тут, как правило, измеряется неделями и месяцами. Состав сокамерников часто меняется, устойчивых отношений, связей, коллективов не образуется. Здесь больше всего влияние мифов и фобий, стереотипов блатной жизни, которые обрушиваются на новичка, пытаясь переформатировать его в новую реальность. Но перейдя из разряда кочевников в разряд оседлых колонистов, новичок оказывается во вполне рутинной среде, начисто лишенной блатной романтики. Оседлая колониальная жизнь в исправительной колонии мало чем отличается от жизни в РФ в целом. Просто масштабы меньше, отношения прозрачнее, все более весомо, грубо, зримо. Труд, быт, иерархическая структура общества, коалиции и интриги, дружбы и предательства, здоровье и болезни — всё перемешано в такой же примерно густоты щах.

Полезна ли тюрьма? Известная дискуссия Солженицына и Шаламова на этот счет: Солженицын считал, что полезна (где-то оговариваясь, что на сравнительно небольших дистанциях — до двух лет), Шаламов — категорически нет. Мой опыт, который, безусловно, не сравним с опытом Шаламова, говорит, что для подавляющего меньшинства, к которому себя относит и автор этих строк, да, скорее полезна. Это время, которое дадено тебе для осмысления себя и своего места в мире, того, чем ты должен быть, и того, что ты есть, оценки пройденного пути и вычерчивания абриса пути будущего. Чтобы в предельном случае сжечь то, чему поклонялся, и поклониться тому, что сжигал.

Вопрос, однако, в том, насколько сохраняются это переосмысление, переоценка, абрис. Они навсегда, или у них срок годности, сопоставимый с собственно тюремным сроком? Вот у Чехова в «Трех сестрах»: «…на днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц». Я вот тоже только что читал писанные в тюрьме дневники одного российского министра. И там тоже немало о том, что он теперь видит, слышит и думает того, что не видел, не слышал и не думал до тюрьмы. Но в том-то всё и дело: как сохранить то лучшее, что рождает в человеке тюрьма, как, возможно, самое сильное пережитое и переосмысленное испытание?

А в прагматическом смысле — время тюремного срока позволяет ликвидировать прорехи в образовании, прочитать то, что не смог или не захотел прочитать на так называемой воле, получить новую профессию, овладеть полезными навыками и умениями. Я, например, прочитал постоянно откладываемых до лучших времен (которые и наступили по приговору суда, по аналогии с известным старым анекдотом о Рабиновиче, который, попав в уютные застенки КГБ, наконец нашел время и место, чтобы написать письмо своему брату в Израиль) Канта, Гегеля, Ницше, Шопенгауэра, Бердяева, Андреева, Фрейда, Талеба, Сенеку, Цицерона, открыл для себя Апдайка, Персинга, Пинчона, Шишкина, Яхину, Абгарян, Айзенберга, Гандлевского, Шарова, Улитина, Галковского и др. Ребята, которые ходили ко мне на экономический кружок, продолжили потом образование, некоторые из них занялись предпринимательской деятельностью и даже преуспели. Но это все же десятки из тысяч — на уровне статистической погрешности.

Для остальных тюрьма — это просто тяжесть, выпадение (часто безвозвратное) из социальной жизни, распад семьи или невозможность ее создать, реальное поражение в правах, в том числе в праве на достойную работу и ее достойную оплату. Кроме того, тюрьма поощряет этическую девиантность — двуличие, лицемерие, наушничество, лакейство, — которая потом приклеивается к своему носителю навсегда.

Более всего мне было больно за две категории колонистов: во-первых, мальчики 20–25 лет, осужденные по 228-й статье УК как наркодилеры. На практике это означает, что настоящий дилер, который отлично вписан в правоохранительную систему и установил с ее звеньями взаимовыгодные отношения, искушает мальчика: тебе ведь хочется повести свою девушку в клуб, ресторан, дискотеку, подарок сделать. Вот пять пакетиков. Отвезешь по пяти адресам, получишь 100 тысяч — и гуляй, Вася. И Васю крутят с четырьмя граммами порошка в кармане. И дает ему щедрый суд 10, а то и 12 лет строгого режима. И гуляет он вплоть до Больших Перемерок. И никогда его девушка не станет его женой. И он никем не станет. Никогда и никем.

Во-вторых, это крепкие русские семейные мужики в самом золотом возрасте (40–55 лет), работящие, рукастые, спокойные. Эти попали сюда по бытовой пьянке: вместе пили, поссорились, ударил — и крайне неудачно. И вот уже убийство или тяжкое телесное повреждение. И вот те же 10–12 лет строгого режима. А ведь могло быть диаметрально противоположно: не он ударил неудачно, а его ударили. И осужденный с потерпевшим просто поменялись бы местами. Но по коммутативному закону арифметики сумма страданий от этого не изменилась бы. И вот он старательно и умело работает на промзоне, отсылает заработанные копейки семье, пытается по телефону и в письмах помогать жене воспитывать отбивающихся от рук детей, в бараке ведет себя тише воды, ниже травы. И ждет, и терпит. И терпит, и ждет.

Тюрьма — наказание прежде всего не для самого осужденного, а для его семьи: родителей, жены, детей. Одиночкам легче. Мужчина в конце концов может и должен перенести любые тяготы жизни. Семейным очень тяжело. Ведь они постоянно чувствуют боль малых детей, престарелых родителей, жен, которые уже почти что вдовы.

Тюрьма стимулирует и консервирует инфантилизм: в ней не взрослеют. Поскольку ты не принимаешь никаких решений, а все за тебя решает всеведущий ФСИНкс, у тебя нет и ответственности. Ты не совершаешь поступков. Нет семьи, жены и детей, за которых ты отвечаешь перед богом и людьми. И вот выходят из тюрьмы вроде бы взрослые люди, но с психологией, привычками, речью, манерами прыщавых юнцов.

Меня очень удивило, что в тюрьме нет места сексуальной озабоченности. Нет гомосексуальных отношений. Все разговоры про пидоров, петухов и опущенных — лишь разговоры. По ПВР женщина будь то вольнонаемная, посетительница или служащая ФСИН может находиться внутри периметра зона только в сопровождении сотрудника ФСИН — мужчины, но никогда никто из зеков не пытался быть хотя бы просто назойливым. Видео с недостаточно одетыми женщинами смотрятся спокойно. Выступление еще менее одетых приплясывающих девиц на концерте в ежегодно отмечаемый День колонии также волнений не вызывают. Нет в тюрьме навязчивых разговоров на сексуальную тематику, слюнотечения.

Но все-таки, скажут мне, в тюрьме есть так называемая «категория» на языке надзирателей, а на языке зеков — пресловутые «обиженные», «опущенные», «петухи». Значит, не просто разговоры? Не просто. Но это отнюдь не сексуально-девиантная, а в полной мере социально-экономическая категория. В нее зачисляются те, кто имеет нехорошую статью УК. Но не только. Добавляются те, кто в тюрьме нарушал какие-то важные стандарты зековской морали, а также те, кто контактировал с обиженными: что-то брал у них (давать им еду, сигареты или что-то еще можно, а брать по понятиям нельзя), вместе сидел в общественном месте, пользовался одной посудой и т. п. При этом никто обиженных не обижает. С ними нормально общаются, шутят, смеются. А экономический смысл существования этой категории в том, что они являются кастой уборщиков. Это как бы рабский, хотя и не совсем бесплатный труд. Оплачивается сигаретами, чаем, конфетами и т. п. Сильно смахивает на рабство в античной Греции, где раб и рабовладелец вместе работали, делили радости и тяготы жизни и были связаны скорее патриархальными отношениями.

Межнациональные отношения. В тюрьме, как и в христианстве, несть ни эллина, ни иудея. Отношения ровные, спокойные, доброжелательные. Конечно, в ходу национально обусловленные никнеймы: хохол, армян, грузин, белорус. Но не более того. Никто не рассматривается никем как человек второго сорта. Даже весной 2022 года украинцы и русские жили в тюремных бараках вполне душа в душу.

То же относится и к межконфессиональным отношениям. Все спокойно, без всяких препон и в режиме наибольшего благоприятствования отправляют свой культ как в специально отведенных местах (в моей колонии это православный храм Св. Спиридона Тримифунтского и мечеть), так и в бараке. Православные священники были основным и практически единственным каналом доставки в колонию Корана и других важных для мусульман религиозных книг. Мусульмане в колонии (а это не менее четверти ее населения) регулярно совершают намаз, что в бараках, где на человека отведено два квадратных метра площади (то есть в полтора раза меньше, чем на кладбище) технически весьма затруднительно сделать, не обременяя других зеков, особенно ночью. И никто никогда этому не препятствовал и этим не возмущался.

Отношения к старикам в целом более уважительные, чем на так называемой воле: им всегда уступается нижняя шконка, а по возможности и та, где верхнего соседа нет вовсе. Хотя обращения фамильярные — «дед», «старый» и на «ты», но никогда их не обижают, по возможности помогают.

В тюрьме, хотя и запрещено иметь наличные деньги или любые иные средства платежа и финансовые документы, вполне развиты товарно-денежные отношения: как официальные, соответствующие ПВР — ежемесячные по графику для каждого барака (в моей колонии их было 16) в пределах установленных УИК сумм походы во ФСИНо-магазин (в народном просторечии ларек, лабаз), заказ готовой еды в так называемом кафе (фактически просто распределительный пункт еды), оплата спортивного зала (сделанного самими зеками, но тем не менее требующего специальной оплаты), оплата по карточке телефонных разговоров — все это через личный счет, куда зачисляется зарплата работающих, пенсия, переводы от родных и на трату любой копейки с которого требуется получить отдельное письменное разрешение начальника колонии, так и неофициальные: оплата частных услуг — стрижка, пошив неких фасонистых роб и кепок, уступка права на передачу и т. п. В этом случае марксовым товаром-эквивалентом являются сигареты (стрижка, например, стоит пачку, а передача — блок сигарет). Тюремный рынок определяет конкурентные цены, отклонения от которых редки.

Культурная жизнь сосредоточена в трех центрах: церковь, библиотека, клуб. Символично, что в моем случае церковь и библиотека находились в одном здании, отделяемые тонкой перегородкой. Научное и религиозное познание мира жили душа в душу как в бытовом смысле — мы составляли отдельную единицу, которая строем ходила на работу, с работы, на обед, совместно обеспечивала санитарно-гигиеническое обслуживание помещений, так и в интеллектуальном и эстетическом: обсуждения, обмен книжками, музыка (в церкви было приличное пианино и очень приличный пианист).

Как самой библиотекой, так и моей работой в ней я горжусь. В библиотеке 16 тысяч томов, в том числе прекрасные собрания сочинений Пушкина, Чехова, Толстого 30–40-х годов прошлого века. Конечно, хороший выбор классической русской и европейской литературы. Много современной литературы и отнюдь не только попсовой. Несколько десятков книг на английском, французском и немецком языках. Немного, но есть качественная философская (Кант, Гегель, Сенека, Платон, Аристотель, Ницше, Шопенгауэр, Камю, Хайдеггер, Кьеркегор), психологическая, историческая литература.

А работа библиотекаря приносила мне настоящее удовлетворение. Пожалуй, в этом смысле — это моя вторая после ЦБ РФ очевидно полезная, интересная, мотивирующая работа. Я поставил себе задачу и старался ее выполнять — постепенно поднимать читателя-зека по, так сказать, ступеням пирамиды Маслоу. Сначала читатель-неофит, у которого навыка чтения нет вовсе, на первой ступени завлекается криминальным чтивом и так называемым фэнтези, на второй мотивируется его переход к чтению классического детектива, научной фантастики или качественного фэнтези (Толкиен, Мартин, Роллинг). Затем потихонечку он дотягивается до современной и классической настоящей литературы. А отдельные отличники прорываются к Плутарху, Камю, Ницше, Вандалю, Данте, Гомеру. Что-то в Кремле или Доме Правительства мне такие читатели не встречались (может, просто не везло?). А вот в тюрьме они есть. Ну и сам, конечно, читал запоем.

Клуб в этом смысле самое малоинтересное место. Там кружки, оркестр, так называемые массовые мероприятия. Организаторы клубной работы живут довольно комфортно, пользуются благорасположением начальства. Ведь по отчетам о массовых мероприятиях во многом формируется оценка администрации колонии вышестоящим начальством. Массы же водят на массовые мероприятия строем по пятеро, дабы они не уклонились от этого блага.

Работа. Конечно, ныне колонии перестали называться исправительно-трудовыми, но лишь исправительными. Тем не менее работа является важнейшей ее составной частью. Структурно это работа на промзоне и в жилой зоне. На промзоне — набор производств, по технологическому уровню где-то на полдороге между гаражной и обычной экономикой. Там есть и пищевая, и деревообрабатывающая, и металлообрабатывающая, и швейная промышленность и много чего еще. В жилой зоне — работа по обслуживанию: столовая, баня, прачечная, парикмахерская, клуб, библиотека, церковь и т. д. Есть работа оплачиваемая, а есть неоплачиваемая. Но и оплачиваемая оплачивается очень скромно и странно: ставка даже минимальной оплаты труда может дробиться.

Зачем труд зеков ФСИНу: очень серьезная бюджетная экономия. Тут в основном натуральное хозяйство: практически все потребляемое производится в самой системе: еда, одежда, обувь, средства гигиены, инструменты, гигиенические и постельные принадлежности и т. п. Не нужно никаких тендеров и бюджетных проектировок.

Зачем труд зеков сотрудникам ФСИНа: вычеты из зарплаты осужденных позволяют оплачивать иски потерпевших, признанные судом. А это — один из основных kpi этих сотрудников ФСИНа. А главное — подневольный труд зеков позволяет сотрудникам ничего не делать. Есть официально утвержденный перечень работ, к которым зеки не допускаются и которые должны выполняться сотрудниками (все связанное с видео и аудио наблюдением, доступам к закрываемым помещениям, ключам и замкам и т. п.). Все они исполняются исключительно зеками. И когда во время разнообразных проверок сотрудники вынуждены бывают утвердиться на этих рабочих местах, там возникает страшная неразбериха и хаос. Проверка заканчивается — и зеки восстанавливают порядок.

Зачем труд зеков бизнесу, который функционирует в промзоне: низкие издержки не только на зарплату, но и на аренду используемых производственных мощностей и площадей. Но особенно важно, что работодатель получает очень дисциплинированную и лояльную рабочую массу: работают, сколько скажут, не возражают против сверхурочных и — last but not least — всегда трезвые! И это компенсирует их низкую квалификацию и еще более низкую мотивированность.

Зачем труд зеков зекам: ради хоть и небольших, но в тюрьме очень важных денег (зарплатные деньги не лимитируются по тратам в лабазе в отличие от присланных родственниками), но главное — только официально трудоустроенный может рассчитывать на поощрения (право на дополнительные свидания, передачи и т. п.) и самое главное — на поддержку администрации при рассмотрении ходатайства об условно-досрочном освобождении. Раб работает за возможность стать вольноотпущенником — так было с времен античных Греции и Рима, так есть и сейчас.

Для меня, да и для многих работа была важнейшим спасательным кругом. И дело не только, и не столько в описанной мотивации, хотя, конечно, поощрения и поддержка администрации очень важны. Главное — это возможность заполнить этот самый избыток времени, по Бродскому, осмысленной деятельностью, быть полезным, востребованным. Наихудшее наказание для меня было — невывод на работу, что практикуется в тюрьме по красным дням календаря. А так семь дней в неделю с 9 до 19. Только это и спасало. В каком-то смысле известный лозунг «Arbait maht frei» верно отражает суть дела. Это и относительная свобода внутри тюрьмы — на своем рабочем месте, где исполнение должностных обязанностей несколько укрывает от церберов. Это и возможность ускоренного выхода на так называемую волю.

Тюрьма — это место силы симулякров: в каждом бараке поставлено по бачку с водой (современного вида) и прикованной цепью кружкой, но вода не питьевая и никто ни разу из нее не пил. Около каждого барака установлено по сварной конструкции для спортивно-гимнастических упражнений, но на них запрещено залезать. При входе в барак облегченных условий содержания установлен телефонный аппарат, но он не работает. И звонить нужно идти в определенное время в так называемый вагон, где установлено несколько аппаратов. Вход в каждый барак украшает почтовый ящик, в который никто никогда ничего не опускал. И, уж конечно, постоянно создается видимость, кажимость, window dressing в ожидании приезда той или иной комиссии, визита прокурора или общественного наблюдателя. То есть почти каждый день.

Во время ковида, когда в тюрьме вводился режим карантина с отменой свиданий, передач, магазина, было введено на некоторое небольшое время и требование носить маски. Но! Если во всем мире обязательно было надевать маски при входе в общественное заведение: магазин, ресторан, поликлиника, спортзал и т. п., а на открытом воздухе это было опционально, то в тюрьме строго наоборот: выходя из барака, столовой, медпункта, нужно было маску надеть, а входя можно было снять. Важно было, чтобы камеры видеонаблюдения фиксировали старания тюремной администрации, а все остальное — дорожная пыль.

Не соглашусь с тезисом Бродского в известном его эссе «Писатель в тюрьме», что «с позиции обычной человеческой реальности, тюрьма — действительно потусторонняя жизнь, сконструированная так же замысловато и неумолимо, как любая богословская версия царства смерти, и изобилующая главным образом оттенками серого». Тюрьма — совершенно посюсторонняя жизнь. Остров Рэмполь неизменно, даже не ударяясь оземь, обращается Большой Землей, ровно так же, как и vice versa. Тюрьма — убежище как негодяев, так и тех, кто категорически отказывается негодяями быть, «с волками площадей отказываясь выть».

Известна блестящая формула Сартра «Ад — это другие». Да. Но не только. Ад — это еще и мы сами. Стоило ли для того, чтобы понять это, оказаться в тюрьме? Не знаю.

Мог бы спеть панегирик тюрьме. Во-первых, как оздоровительной клинике, санаторию, где строго выполняются обычно игнорируемые пациентами рекомендации врачей: исключить алкоголь, поменьше жирного, сладкого, копченого, соленого и прочих интоксикантов, четкий распорядок дня, восьмичасовой сон, завтрак, обед, ужин строго по часам, закаливание холодом и жарой, много пребывания на свежем воздухе (одни построения на утреннюю, дневную и вечернюю проверки дают более двух часов в день), никаких перелетов, смен часовых поясов и прочив вредных экстерналий свободы.

Во-вторых, как культурно-образовательному учреждению с элементами монастырской жизни.

В-третьих, как дому творчества, где жизненная суета и семейно-бытовые проблемы не отвлекают от дела, где полно интересного материала и созданы все условия для его сосредоточенной переработки, где можно и с носителями мировой культуры прошлого прокоммутировать, и трансцендентности предаться. Запрещены, правда, компьютеры, планшеты и т. п., но писать от руки карандашом в тетради в клетку не возбраняется.

В-четвертых, как того самого черного, на котором зримее белое, того голода, который дает прочувствовать вкус еды, общения, которое подчеркивает прелесть одиночества, и одиночества, заставляющего понять необходимость общения.

Мог бы, но не буду.