Я остановился на этом поэтическом мессианстве, принимающем формы песенной ориентации литературы, по нескольким причинам. Во-первых, эта утопия песенности в России реализовалась, как, пожалуй, ни в одной стране. Популярность сталинской массовой песни, советской песни вплоть до 1980-х годов была беспрецедентной и захватывала практически все слои населения. Но популярность эта пережила СССР, о чем свидетельствует успех всевозможных «Старых песен о главном» на телевидении. Не менее поразительно возникновение КСП (Клуба самодеятельной песни) и движения бардов, в которых обрела себя культурно продвинутая интеллигенция, и абсолютно не имеющее аналогов в мире значение таких авторов-исполнителей, как Окуджава, Высоцкий и другие (в изданной в России в 2000 году «Энциклопедии авторской песни» значатся полторы тысячи имен). Речь, в сущности, постоянно идет о воспроизводстве песенной ориентации даже отчасти высокой культуры и ее расширении за рамки относительно ограниченных культурных слоев. Закрытая среда, обладающая определенным набором ценностей, постоянно воспроизводится за счет форм, обладающих всенародной привлекательностью и как бы открывающих закрытость сообщества. Закрытое постоянно воспроизводится как универсально открытое.
Закрытое сообщество, о котором я говорю, – это советская интеллигенция, в целом недовольная советским режимом и этически оппозиционная ему, но глубоко пронизанная стереотипами советской культуры, которой она безраздельно принадлежит. Закрытым это сообщество являлось прежде всего потому, что потребляемая им культура строго регламентировалась и дозировалась[247]. В итоге культура эта порождала наличие устойчивого репертуара ценностей, которые разделяются почти всеми членами сообщества за небольшими исключениями. Репертуар этот был неширок и напоминал по своей универсальной освоенности всеми членами сообщества именно песенный репертуар. Это был закрытый набор, но освоенный всеми. И усвоение этого репертуара маркировало человека как члена сообщества. Это было сообщество текстов в широком смысле слова. Жизнь внутри этого сообщества была аполитичной и, по точному определению Марины Могильнер, представляла собой «жизнь в дискурсе»[248].
Но закрытость этого сообщества имела и иные черты. Она по-своему соответствовала дихотомии открытого и закрытого обществ, предложенной Карлом Поппером. Согласно Попперу, на раннем этапе социального развития общество имеет закрытый характер. Он характерен для магических и племенных коллективов. Поппер писал:
Закрытое общество в его лучших образцах можно справедливо сравнить с организмом. Так называемая органическая или биологическая теория государства достаточно успешно применима к нему. Закрытое общество сходно со стадом или племенем в том, что представляет собой полуорганическое единство, члены которого объединены полубиологическими связями – родством, общей жизнью, участием в общих делах, одинаковыми опасностями, общими удовольствиями и бедами. Это – все еще конкретная группа конкретных индивидуумов, связанных друг с другом не только такими абстрактными социальными отношениями, как разделение труда и обмен товаров, но и конкретными физическими отношениями типа осязания, обоняния и зрения[249].
Такое общество подчинено системе табу и внешних запретов и, по существу, избавляет участвующих в нем от необходимости принимать индивидуальные решения. Вся система поведения тут довольно строго кодифицирована. А система ценностей всем хорошо знакома. Применительно к этим правилам Поппер говорит о «нормах»[250].
По мере развития органическое закрытое сообщество постепенно эволюционирует и превращается в нечто, называемое Поппером «абстрактным обществом». В нем люди перестают обитать внутри воображаемой семьи или клана, могут утратить тесноту связей «типа осязания, обоняния и зрения», поддерживают безличные связи.
Личные отношения нового рода могут возникнуть только там, где в них можно вступить свободно, где они не определяются случайностями рождения. В результате возникает новый индивидуализм[251].
Но в таком «открытом» обществе решения начинают диктоваться не столько табу и нормами, сколько относительно свободной волей индивида.
Советское интеллигентское сообщество было закрытым и уменьшенным повторением закрытого сообщества «советской культуры», но, конечно, с поправками, изъятиями и добавлениями. В принципе же оно повторяло общие контуры государственной стандартизированной культуры. Неудивительно поэтому, что где-то в 1970-е годы в нем появляются такие влиятельные и, по существу, уникальные для мировой культуры течения, как концептуализм и соц-арт, основанные на пародийной и рефлексивной переработке общих стереотипов советского дискурса.
Лев Рубинштейн, который в основном будет интересовать меня в этом очерке, в разговоре с Юрием Альбертом определяет, например, концептуализм, к которому его обычно относили, двояко: «…московский концептуализм – скорее круг, чем методологическая школа»[252]. То есть прежде всего речь идет о некоем сообществе. При этом в деятельности этого сообщества все же обнаруживается некий метод, который целиком зависит от «мейнстримного» общегосударственного искусства:
Специфично отношение к своему делу – не как к деланию вещей, а как к описанию собственной методики. Скажем, если мейнстримное, вообще – традиционное искусство, широко понимаемое, – это показывание фокусов, то концептуализм – объяснение того, как эти фокусы делаются. «Фокус с разоблачением»[253].
Концептуализм предлагает рефлексию над «фокусом» более широкого нерефлексивного дискурса всей государственной культуры. Д. А. Пригов обозначил такой подход как «филологический», отмеченный
рефлектирующим по поводу текстов сознанием, то есть талмудическим, толковательным сознанием хранителей мудрости. И вот должен сказать, что в случае Рубинштейна мы имеем, пожалуй, единственный в русской истории случай состоявшегося в искусстве поэтическо-филологического сознания[254].
Эта филологичность и порождала более узкое сообщество внутри широкого культурного поля, подвергающее это поле рефлексии, рефлексивно его дублирующее[255]. В сущности, все неофициальное искусство советского периода было закрытым внутри иной, более широкой закрытости.