Границы являются неотъемлемой частью нашего существования. Георг Зиммель считал разметку границ практикой, присущей самой жизни. Границы помогают отделить зоны, установить различия, они запускают механизм сравнения, соотнесения, без которого невозможно мышление. В политическом и территориальном смысле они устанавливают рамки сообществ, отделяют свое от чужого и, что существенно, создают важные для человека зоны безопасности.

Имперские территориальные границы совпадали с владениями династий и были укоренены в легитимности династического наследия. Ситуация начала меняться после Тридцатилетней войны, когда локальные (национальные) королевства (датское, шведское и французское) вступили в борьбу с империей Габсбургов. Заключение Вестфальского мира в 1648 году со временем стало пониматься как утверждение национальных суверенитетов над территориями и поражение имперского универсализма.

Примерно с XVIII века государственные границы оказываются границами наций, то есть больших культурных, политических и языковых образований, претендующих на некоторую однородность. Политическое (и даже геополитическое) тут накладывалось на культурное и языковое. Лейбниц буквально говорил о параллелизме состояния языка и культуры и состояния государства. Он писал,

что обычно нация и язык расцветают одновременно, что сила греков и римлян достигла высшей точки, когда у первых был Демосфен, у вторых – Цицерон, и что нынешний стиль письма, принятый во Франции, – почти цицероновский, потому что и нация эта в делах войны и мира так неожиданно и почти невероятно выдвигается вперед. Я не думаю, что это произошло случайно. Скорее я полагаю, что как есть связь между луной и морем, так существует она и между ростом и убыванием народов и языков[227].

Столетие назад, в период Первой мировой войны, самосознание людей как представителей наций все еще настолько совпадало с государственными границами, что война была способна вызвать всеобщий энтузиазм культурных элит, мысливших ее в категориях культурных противоборств разных наций. Война буквально превратилась в войну культур. Жюльен Бенда писал в 1927 году:

Осознанно, как никогда прежде (чему весьма способствуют писатели), каждый народ теперь сплачивается и противопоставляет себя другим народам в области языка, искусства, литературы, философии, во всей своей цивилизации и «культуре». Сегодняшний патриотизм – это утверждение одной формы души перед другими[228].

Нация – это некое постепенно складывающееся единство, вбирающее в себя людей разного достатка, социального положения, культуры и т. д. Существуют два основных компонента такого складывания – политический и культурный. Политический компонент состоит в развитии равенства перед законом и права любого гражданина легально участвовать в политической борьбе, проявляя свою волю. Политика стала основой нации в Англии и Франции. Лия Гринфельд описывает, каким образом складывание политической нации превращает «народ» (вчерашний «плебс») в носителя власти:

…до своей национализации слово «народ» обозначало население определенного региона, и именно низшие классы этого населения. Слово это наиболее часто использовалось в значении «чернь» или «плебс». Понятия «нация» и «народ» стали тождественны. Таким образом, народные массы сразу возвысились до положения элиты (сначала только политической). В качестве синонима слова «нация» – то есть элита – слово «народ» утратило уничижительный оттенок и стало обозначать позитивное единство в самом высшем смысле. «Народ» стали видеть носителем верховной власти, основой политической солидарности и главнейшим объектом преданности[229].

В тех же странах, где политическая сфера была неразвита, например в Германии, на первый план выдвинулось другое средство униформизации населения как нации – культура. Как выразился Фритц Штерн, «немцы использовали свое величайшее достижение, свою культуру, для усиления и оправдания своего величайшего провала – политики»[230]. Тут первостепенную роль играет унифицированное школьное и университетское образование, которое стремительно развивается у всех становящихся наций. Именно оно обеспечивает единство культурного фонда и даже единство нормативного языка нации. Эрнст Геллнер весьма выразительно описывал унифицирующую функцию культуры:

Возможность получить работу, достоинство, уверенность и самоуважение человека для большинства людей обычно зависят от образования; и границы культуры, в которой они воспитывались, являются также границами мира, в котором они могут морально и профессионально дышать. Образование человека – это его самый ценный капитал, и в конечном счете оно определяет его личность. Современный человек предан не монарху, стране или вере, что бы он сам ни говорил, но культуре. И он, по сути дела, «оскоплен». Состояние «мамлюков» становится всеобщим. У него нет никаких важных связей с его родом, и они не стоят между ним и широкой, безличной культурной общностью[231].

Показательно, что образование в Германии в той или иной степени контролировалось государством и было централизованным. Это был воистину государственный проект замены политики культурой. Отчасти этот проект реализовался и в России, во многих смыслах близкой Германии стране[232]. Томас Манн, развернувший в «Размышлениях аполитичного» весь набор типичных для Германии аргументов против политики в пользу культуры, писал: «…немецкое – это культура, душа, свобода и искусство, а не цивилизация, не общество, не избирательное право и не литература»[233].

Политический дух, антинемецкий по сути, как политика с логической необходимостью враждебен Германии. Если я далее утверждаю, что демократия, сама политика – яд для немецкого естества и ему чужды, если сомневаюсь в призвании Германии к политике или его отрицаю, то не из смехотворного (как субъективно, так и объективно) намерения отравить волю моего народа к реальности и пошатнуть веру в правомочность его мировых притязаний. Заявляю: я глубоко убежден в том, что германский народ никогда не сможет полюбить политическую демократию, по той простой причине, что не может любить самое политику; что пресловутое «патерналистское государство» есть и будет сообразной, подходящей и вообще-то желаемой самим народом формой его государственного устройства[234].

Милитаризм и империализм Манна времен написания книги, в 1918 году, целиком укоренены в культе немецкой культуры, которая с помощью оружия и культурного империализма, по мнению писателя, рано или поздно подчинит себе весь мир.

Впрочем, идея тотальной культурной униформизации нации в конечном счете является химерой. Всякая культура гибридна и состоит из множества слоев. Вилем Флюссер, например, различал в западной культуре (до революции масскоммуникации) три «подкультуры» – народную, национальную и универсальную. Народная носила местный, локальный характер, национальная была сконструированной унифицирующей культурой нации, а универсальная связывала нации с общеевропейскими культурными ценностями. Национальная культура единственная из трех обладала очевидным параллелизмом с политической культурой государств. При этом они не были синхронны. Флюссер писал:

…народная культура могла быть барочной, в то время как универсальный уровень трансформировался в романтизм. Тем не менее между разными уровнями существовала постоянная взаимосвязь[235].

Романтизм пытался сохранять народную культуру в городах, где утратившая корни масса постепенно оформлялась в единство национальной культурой. Все эти слои взаимодействовали и мутировали. Народная культура становилась массовой культурой, от которой отрывалась культура элит, все менее способная диктовать нормы и ценности национальной культуре. Высокая культура все более замыкалась в закрытых культурных пространствах и т. д.