Дальнейшие размышления – не заключение, а просто послесловие: раздумья об услышанном, мимолетная мысль после долгого слушания. Философия саунд-арта не может суммировать опыт, она должна оставаться философским опытом, предлагать стратегию взаимодействия, но не подытоживать услышанное. В лучшем случае это преходящая теория, постоянно присутствующая и не пытающаяся заместить опыт своего субъекта. Но это постоянное преходящее присутствие имеет прошлое и будущее, и поэтому в заключительной части рассматривается «иное-время» и «вон-там» звука и слушающего субъекта, чтобы утвердить обязательное присутствие звука, одновременно заботясь о месте памяти в его производстве.

Вечно присутствующий звуковой субъект, преследуемый на этих страницах, не барахтается в солипсическом мире без прошлого, будущего или социальных связей. Философия саунд-арта не может существовать в вакууме, но по самой природе звука испытывает его чувственную материальность в его обусловленном контексте. Звуковой материал – не экзистенциальная материальность, отрицающая любое влияние и существование вне своего эмпирического «я». Но прошлое звука – это прошлое в настоящем, а пространство вне звукового восприятия известно только как наличествующее знание. И то и другое – бергсонианские отношения, становящиеся ощутимыми (материей) в настоящем, которое одновременно перцептивно и аффективно.

Глава «Время и пространство» завершилась в моменте настоящего, который вобрал в себя сложность своего хронопространственного существования и настроился на тело слушателя. Таким образом, предыдущая часть подошла к предложению эмоционального участия, которое порождает сложность хронопространственного момента и провозглашает эмоциональное как критический навык слушания. Однако эта патетика осталась по большей части заявленной, но не исследованной, и ее специфика ни для звука, ни для агентности слушания не была по-настоящему объяснена. Эта заключительная глава сосредоточится на восприятии и его связи с ощущениями. В ней будет обсуждаться звук как «триггер патетического», который призывает эмоционально вкладываться в произведение и порождает длительность его эстетического момента через агентность памяти в его текущем действии восприятия. Таким образом, эта заключительная глава развивает специфику звука в связи с протяженностью хронопространства, которое включает в себя не только пространственно-временную сложность каждого момента, но и то, что находится в его глубине: места другого времени и другого пространства звука. В ней будет рассмотрена длительность звукового настоящего, чтобы сосредоточиться на процессе его формирования и осветить его протяженность. Вследствие этой двойной протяженности звука – как хронопространства и в хронопространстве – последняя часть подтвердит и прояснит центральную роль слушателя, который повторяет эти протяженности изнутри, обрисует, как привязанность совпадает с восприятием и как она в конечном итоге движет его практической речью, чтобы встретить смысл в мгновения совпадения, которые сами по себе являются протяженными мгновениями настоящего.

Поскольку звуковая чувствительность, как я предположила в главе «Время и пространство», не привязана к фактической материальности, а порождает концептуальную чувствительность, влияние этой критической сентиментальности выходит за рамки обсуждения звукового произведения и акустической среды. Концептуальный звук позволяет своим последствиям влиять на эстетический опыт и его философию в целом. Именно через концептуальный звук, звуковую чувствительность ложное постоянство визуального перерастает в сложную протяженность, включающую в себя объективное как субъективную объективность каждой предшествующей чувственной встречи, не становясь при этом априорной. Это не ведет к критической теории в обычном понимании, но приглашает к слушательскому участию преходящего слушателя, который выстраивает произведение через эмоциональное притяжение звука не в качестве прозрачной тотальности, но в качестве преходящей возможности. Эта возможность обладает временным авторитетом его убеждений, которые приводят к теории как настоятельной речи его практики.