То, что я вижу, всегда уже исчезло, запечатлевшись на моей сетчатке в виде своего прошлого. Визуальный объект – это постоянство меланхолии и истории. Звук же, напротив, – это постоянство производства, которое использует прочность памятника и отбрасывает его, скользя по его форме, чтобы создать свое бесформенное очертание. Как и алфавит, визуальное приглашает и позволяет интеллектуально размышлять о том, что находится где-то там и в другом времени, отдаленном от его производства. Оно позволяет мыслить и порождает идею цели и порядка, отказываясь от непосредственной чувствительности собственной материальности. Зрение фиксирует, упорядочивает и дисциплинирует пространство, но оно не замечает одновременности своего времени. Визуальная история – это отсутствие того, чего здесь больше нет, как это было раньше, или присутствие того, чего здесь раньше не было. Но в каждый миг это отсутствие или присутствие является определенностью, визуальным состоянием, которое однозначно присутствует или отсутствует. В этом смысле зрение наблюдает диалектическую историю Гегеля, которая стремится к идеальному обществу, преодолевшему внутреннюю необходимость своих конфликтующих элементов в организации высшего порядка нынешнего государства. Силы этой истории – время и прогресс, стремящиеся посредством разума и логики к объективному выражению пространства, определяемого значениями полного присутствия и полного отсутствия и идеальности, достигаемой через их антагонизм. Тогда нет никакой одновременной двусмысленности бытия, только причины, следствия и результаты.

Звук, с другой стороны, является своей непосредственной восприимчивостью: неупорядоченной и бесцельной, всегда данной в настоящем. Непроницаемый и двусмысленный процесс жизни проявляется в звуках и появляется в заинтересованном слушании, которое слышит невидимое журчание в глубине гегелевского государства. Это невидимая, но слышимая одновременность, которая развивает сообщество не как идеальное проявление разума между субъектами, но как их случайную встречу в привязанности. Это история не гегемонии и однородности, а преходящего и разнородного участия. Звуковая местность – это не отсутствие прошлого, а одновременно и прошлое, и настоящее его проявление. Одно не отменяет другого, поскольку оба живут в невидимой прерывности моей звуковой чувствительности настоящего. Звук требует слушателя и озвучивает настоящее как комплексную длительность прошлого и настоящего, продолженную вместе в действии восприятия. Это настоящее – отсутствие и присутствие в парадоксе звука, который всегда здесь. Оно не линейно и не интенционально, но протяженно и интерсубъективно: постоянно и только здесь, на моем теле, которое генерирует свое хронопространство через сложное усилие моего слушания, которое я вновь распространяю на свою обусловленную речь в качестве звука.