Квартет для фортепиано и струнных Мортона Фельдмана, записанный Kronos Quartet и Аки Такахаси в 1993 году, вначале подходит ко мне неуверенно, но вскоре захватывает всю комнату. Его тона затянуты, точны и полны композиционного напряжения, которое остается неразрешенным. Это не гармоническое напряжение, ищущее подходящий аккорд, чтобы сгладить ситуацию. Это звуковое напряжение, которое наращивает предвкушение чувственного материала за пределами произведения в безмолвном пространстве слушания. Завершение произведения не снимает это напряжение, но подчеркивает напряженную тишину вокруг, располагая к непрерывному слушанию.

Произведение не насыщенное, но взыскательное. Его тона возникают из тишины, поодиночке, один за другим, словно нанизанные на прочную, но невидимую струну. Эти одиночные тона не складываются в гармоничные звуки музыкальной структуры, а зависают над произведением на натянутом канате. Оттуда они падают в пространство слушания, существуя не в хронологическом порядке, а в сложной одновременности: все больше и больше заполняя пространство своим отчетливым напряжением. Этот канат подвешивает чувственный материал и мои музыкальные ожидания. Я слушаю затаив дыхание, удерживая каждый фрагмент в своем открытом рту, пока он входит в меня и заполняет. Произведение порождается между моим затаенным в предвкушении дыханием и его звуковым напряжением в новаторской практике моего слушания. По мере того как я скольжу по его раскачивающемуся движению, мне приходится удерживать его фрагменты на своем слушающем теле. Без этого усилия произведение рушится, падает вниз и перестает существовать как длительное подвешивание, но принимает последовательную временность, бросающую вызов его пространственной сложности. Оно становится обыденным и знакомым, а мое тело расслабляется в позе привычного слушания.

Однако при воздействии на тело, подобно каплям с сосульки, оно распространяется как отчетливый, но меняющийся звук из этой комнаты в соседнюю, вскоре тихо покрывая полы и стены всего дома. Это покрытие не матовое, а полупрозрачное и переливчатое, позволяющее архитектуре сиять сквозь него, отражая меня. Оно покрывает территорию, но не ее суть, которую подчеркивает. Пространство утихомиривается звуками его композиции, но не заглушается. Это насыщенная тишина, которая приостанавливает привычное восприятие и позволяет мне слышать мое пространство заново. В означивающей практике моего слушания это пространство становится звуковой комнатой со звуковыми стенами и звуковым временем, предполагая звуковую материальность, которая невидима, но порождает пространство и время как пространство и время для меня. Эта звуковая комната обретает архитектурное постоянство в моем обусловленном слушании, а я нахожу свою телесную длительность в ее временных стенах.

Квартет для фортепиано и струнных объединяет с другими длительными произведениями тот факт, что его ритмы становятся моими, однако он более придирчив к моему месту, пока длится. Тихие фельдмановские звуки возникают из тишины, проясняя, что́ такое тишина, через мой телесный опыт. Я слышу себя, когда растворяюсь в произведении, и оно заставляет меня распахнуть свое тело и позволить ему раствориться во мне. Колебания звуков перенимаются моим телом, которое мечется между центростремительным движением отдельных звуков и центробежным движением произведения как тугие фрагменты, стягивающие поверхность моей кожи. Со временем я создаю безмолвное ощущение времени, далекого от времени по часам. Это плотское время моего покачивающегося и извивающегося тела. Взад и вперед, внутрь и наружу, мягко продвигаясь все глубже в материальность произведения. Его звуки наполняют тишину тишиной, чтобы показать ее как материальность, а не как небытие или его концептуальное обрамление. Она густа и насыщенна, полупрозрачно простирается над поверхностями, надо мной, бальзамируя всех нас вместе в своей отражающей материальности, насильно призывая мой слух к созданию своего подвешенного пространства.

Подобная тишина – это не отсутствие тона (no-tone) и не точка отсчета, из которой рождается звук. Это основа всех звуков, которая ведет нас к слушанию и отражает наше положение в слушаемом мире. Это всякий звук как эфемерный объект, мимолетный и притягательный, влекущий нас к себе, постоянный в нашей временной вовлеченности. Это долговечность звука в том смысле, что он, даже если не слышен, постоянно остается тем, что мы слышим. В этом качестве она фокусирует внимание слушателя на основной материальной и эмпирической природе звука и предлагает время для участия в его горизонтальном требовании к генеративному слушанию. Длящаяся тишина – это условие для слушания Фельдмана и сверчков. Она приостанавливает услышанное и производит мое слушание и то, что я слышу через некоторое время. Я погружаюсь в долгую длительность звука и сливаюсь с его полупрозрачной материальностью, натягивающей меня на свою отражающую поверхность. Эта тишина не оформляется в некую идею, но делает возможным слушать ее, что навеки открывает слуху бесконечное множество возможностей. Это основное условие звукового ландшафта. Оно предполагает собственное время, через которое сливается с моей акустической средой и порождается моим телом, тянущимся к пока еще не слышимым артикуляциям.