Произведение Хильдегард Вестеркамп «Contours of Silence» рассказывает историю между тишиной, шумом и речью. Все элементы равнозначны, повествование ведется через их звуковую материальность, а не через их акустические свойства или семиотические значения. Это молчаливое произведение в том смысле, что оно тихое, порой беззвучное, оставляющее меня наедине с редкими звуками его аранжировки. Материал звучит из тишины и вводит меня в тишину, которую сочиняют и о которой говорят.

Эта тишина – ориентир произведения. Мое слушание происходит из этой траектории: в моменты тишины я нахожусь в неподвижности, шумы развиваются вокруг меня. Тишина заставляет меня слушать, представлять и пытаться понять человека, говорящего о своих детских воспоминаниях, о лошадях… Я пытаюсь встретить его рассказ из тишины, которая окутывает нас обоих снова и снова. Понимание, которого я достигаю, скорее исключение, а не норма. Его я понимаю редко, по большей части я понимаю только себя. Однако наши субъективности не противостоят друг другу. Мы благополучно существуем вместе в рамках тишины Вестеркамп. Ее мгновения дают мне достаточно времени, чтобы выстроить свои контуры в пространстве, на котором строится повествование.

Смысл появляется из этого стремления понять, а не из ожидания узнавания. Я не хочу узнать его жизнь, но прихожу к пониманию своей истории через его повествование. Это публичная аудиоистория в том смысле, что главный герой рассказывает о событиях в определенном времени и месте. Это частная аудиоистория в моем восприятии. Я слышу свою жизнь в свое время и в своем месте, но в его исполнении: передавая историю дальше, пересказывая ее в виде малых нарративов (petit récits), не акцентируя внимание на более крупных отношениях и вызываемых больших нарративах. Слушатель – это écoutant наподобие écrivant’а Ролана Барта, – дилетант, но дилетант эффективный[106].

Этот слушатель (écoutant) – транзитивный слушатель, производящий произведение в своем субъективном слушании, пренебрегающий конвенциями и однозначно обособленный. Согласно Барту, функция пишущего – всегда и всюду без промедления высказывать то, что он думает: «le fonction de l’écrivant, c’est de dire en toute occasion et sans retard ce qu’il pense»[107], и в этом срочном и субъективном акте заключается его критичность. Как слушатель (écoutant), я слушаю, я – причастие, глагол, как и звуки, которые я слышу. Я встречаю звук в виде глагола, и мы оба совершаем действие: играючи перемещаемся по географии времени и места, создавая наш вымысел, который устанавливает временную власть в убеждении нашего срочного восприятия. Écoutant слушает с бесстыдным рвением, слыша то, о чем думает, в качестве акта его беспрепятственного воображения.

Этот вымысел не подрывает авторитет автора, но пересматривает авторитет авторства. Вестеркамп – это автор, скорее способствующий моему нарративу, нежели авторитету своего. Он велит мне не стремиться к знанию, а принимать участие в его нарративе, который я перескажу вам, вы – кому-то еще, и так дальше по цепочке. Это делает обе наши субъективности текучими, поскольку он парадоксальным образом, рассказывая свою историю, теряет свое прошлое и обретает новое в моем воображении, и моя жизнь также повествуется в этой интерпретативной фантазии: новые моменты и воспоминания раскрываются через его рассказ в ходе моего.

Écoutant не приходит к пониманию произведения как прозрачной тотальности, а возводит ее, с рвением и настоятельностью дилетанта, но без его наивности. Он – феноменологический субъект, целеустремленный и сосредоточенный, он выстраивает ядро звука из тишины. Однако его цель – не результат, а деятельность, снова и снова, намеренная, вовлеченная и самоотверженная, не сдерживаемая условностями, но побуждаемая собственным предвкушением, чтобы через сомнение в прослушанном произвести услышанное.

Именно изобильное небытие тишины, отражающее его от его предвкушения, порождает звуковой нарратив, а также его субъективность – экстренно, нетрадиционно и с убежденностью. В нарративе слушателя (récit écoutant) раскрывается его агентность в мире как жизненном мире, которая порождает и динамическое состояние его слушания, и динамическую субъективность его речи, сложную и взаимосвязанную. Как écoutant я продолжаю идти вместе с рассказчиком Вестеркамп, через ее истории в свои. Звуки – это не про услышанное, а про то, что слышу в контурах тишины я.