Эта звуковая субъективность прорисовывается в тишине. Она хрупка, нежна и полна сомнений относительно слышащего и слышимого. Мое «я» слышит в тихом звуковом ландшафте – через его тишину – мои звуки. Моя субъективность создается в этом интерсубъективном акте слушания бесшумных звуков, которые встречают меня на снегу. Звучат именно эти хрупкие взаимоотношения, не я и не тишина, а наши постоянные и изменчивые объятия. Эти отношения сложны, переплетены и обоюдны, мы порождаем друг друга. Тишина формирует субъекта в его звуковой форме. В звуковом жизненном мире «я» создается так же эфемерно, как и звуки, которые озвучивают воспринимаемый мир. Взаимное переплетение «я» со звуковым жизненным миром порождает преходящий и мимолетный субъект наравне со звуками его композиции. Это переплетенное «я» – не твердая идентичность, а постоянно преходящая и развивающаяся субъективность, дрейфующая между определенностью, сомнением и опытом, которые постоянно и обусловленно формируют ее как бесформенное звуковое «я».

Тишина – это зеркало, которое показывает этого бесформенного субъекта самому себе: отражаясь от блестящей поверхности льда и снега, он слышит себя как слушателя в своем окружении. Все звуки, которые я слышу, включают мои, и я всегда нахожусь в центре всех слышимых звуков. Тишина – это место «я» в слушаемом мире. Однако это не уверенное, территориальное «я», а «я», сомневающееся в своем положении, вечно чувствующее себя неловко из‑за того, что оно находится в центре «картины». Этот центр растягивается на все мое восприятие, центростремительно в меня и центробежно от меня, прозрачно покрывая воспринимаемое своей блестящей материальностью, чтобы раскрыть его и отразить меня в его тишине. Этот прозрачный плащ, обнажающий то, что он покрывает, и есть тишина как призыв прислушаться к миру и к себе как вещи в мире.

Однако я не только вещь, но и связана с другими вещами, для которых я – проводник их вещности. Я переплетена с миром собственного восприятия, эквивалентна и в то же время управляема благодаря моему сомнению в его всегда-уже-здесь-бытии, связана с ним генеративной природой моего восприятия, которая также порождает меня саму. То, что отражает мне тишина, – это я сама как моя агентность в мире как жизненном мире[105]. В свою очередь, тишина – это не априорное местоположение или материальность, а динамическое местоположение агентности моего восприятия. Это место ожидания, через которое путем сомнений в трансцендентальном априори агентность восприятия начинает производить и тишину, и звуковой субъект через сложную сплетенность вещей (Dingheiten).

Слушание производит меня как динамическую субъективность, переплетенную с динамическими вещами, которые веществуют жизненный мир, а не по отношению к существенному и постоянному противостоянию трансцендентальному миру. Любая связь меня с другой вещью или субъектом происходит в этой динамике. Звуковое «я» находит коллективное благодаря своей одинокой способности слушать через тело, а не через язык, благодаря, а не вопреки ему, и именно его попытка коммуницировать, принадлежать является принадлежностью, а не предполагаемой и предопределенной позицией национальной или культурной идентичности, подкрепленной априорным языком.

Это политическая позиция или, скорее, политическое позиционирование. Не в смысле политической идентификации, а в смысле политической и идеологической чувствительности, которая понимает, что визуальный содержательный смысл «я», «ты» и «они» – это иллюзия, и предпочитает работать на основе хрупких «я», проходящих в темноте. Тишина делает очевидными последствия интерсубъективного слушания и политизирует звук. То, что отражается зеркалом тишины, – это агентность слушателя, при помощи которой он слышит мир и себя в этом мире, сформированная в его означивающей практике слушания. Из его отражения он улавливает свою позицию слушателя и в конечном итоге устанавливает свой язык через собственное тело, втянутое в кольцо коммуникации.

Произведение Арто политично не только из‑за того, что́ он говорит, но еще и из‑за того, что не может быть понято. Его политическое – это чувственное политическое, которое вовлекает слушающего субъекта и производит политическое на его теле, а не говорит о нем. Именно эстетико-политическая чувствительность звука, тихого или громкого, приковывает политическое к переживающему телу и заставляет его говорить, а не дает ему голос. Саунд-художник, который работает из понимания себя в тишине, вырабатывает политическую позицию. Он делает это скорее имплицитно, нежели эксплицитно, не в отношении насущных проблем, выраженных в звуке, а в отношении позиции понимания таких проблем через звуковую чувствительность. Понимание тишины как основного контекста для слушания политизирует сочинение как процесс. Понимание себя, рожденное из тишины, политизирует процесс слушания и звуковую субъективность.