Голос Антонена Арто приходит к тишине от ужасающего изумления перед шумом войны. В его произведении «Покончить с Божьим судом» проявляется стремление к общению, а также осознание того, что мы не можем понять друг друга. То, что я слышу в его безумных разглагольствованиях и бреде, – это мое осмысление, которое, быть может – да и то лишь на мгновение, – совпадает с его смыслами, и в целом мы остаемся наедине. Молчание указывает на то, что мы работаем с позиции единичного непонимания в направлении мимолетной созвучности в гуще невнятицы. Вместо того чтобы ожидать понимания на основе визуального, содержательной лексики и чувства групповой принадлежности, мы должны продолжать попытки надеяться, что некоторые слова встретятся во плоти.

Его голос – это не речь как язык, а щелчки CD-проигрывателя, слышимые сквозь треки произведения Мигоне. Это носитель, лопочущий о том, что не может быть сказано, но должно быть почувствовано телом к телу: плоть к плоти в густой и клейкой одновременности молчания. Это похоже на язык, но представляет собой тело, которое выходит из шума, выплевывая звуки в тишину пространства, предшествующего языку. Это физическое напоминание о бесперспективности, в которой все мы живем в нашей оголенной плоти еще до упорядочения языком и зрением, которые обеспечивают существенную прозрачность идеологии. Он высказывает недосказанное шепотом, который пронзает мое тело и обретает смысл внутри меня, а не через внешнюю лексику.

Неудивительно, что французские власти запретили эту передачу, и она впервые вышла в эфир только тридцать лет спустя[104]. Идея, что мы на самом деле не понимаем друг друга, а только притворяемся во имя целесообразности, подрывает основу постпросветительского гуманизма современности и, следовательно, весь принцип национального государства как территориальной единицы культурной и политической общности: абсолютное сходство по отношению к полному различию как основной принцип обмена и идентификации.

Однако когда мы фокусируемся на желании быть понятыми из непонимания и изоляции, находясь в полном изумлении, мы можем выстроить понимание, учитывающее чувственную сложность вещности (Dingheit) мира и его вещей, объектов и субъектов, которое не ограничено национальными и культурными границами. Мы можем быть отчуждены даже от самих себя и находить себя в мимолетной встрече с другими в молчании. Это молчание не диалектично, оно не выстраивает идентичность через конфликт и противоречие. Это абсурдная, но мирная одновременность субъектов и объектов, совершенно других, но переплетенных через испытание самих себя друг в друге. Но это понимание не прагматично и не поддается утверждению идентичности и эстетического суждения или политических границ. Это мимолетное понимание, созданное на месте и тут же отмененное. Никакие предпосылки национальной принадлежности и расовой идентичности не придают ему определенности.

Звуки Арто рисуют нас полными чужаками, объединенными лишь способностью переживать. Однако Арто не мистик Одена и не его же безумец. Не то чтобы у него не было желания передать свое восприятие другим, однако он знает, что путь через язык перекрыт идеологией, которую он стремится критиковать, и поэтому ему необходимо бороться с телом. Критик, которому не даются слова, должен встать на эту позицию, чтобы на опыте, а не только интеллектуально прочувствовать тихие слова Арто, для того чтобы передать любую стратегию слушания своему читателю. Он должен прорабатывать материал изнутри наружу, соединяя плотскую встречу с нервной кожей своего видимого тела, чтобы перейти от собственного опыта к языку, который влечет и поощряет вовлеченность его звуковой субъективности.