Слушая альбом Merzbow «1930» в закрытой и затемненной комнате, я охотно вступаю в это тесное взаимодействие. Это прямое попадание сразу промеж глаз. Осколки стекла сыплются в мои уши, ослепляя. Немного света, которому все же удается пробиться сквозь жалюзи, только подчеркивает резкость звука: он одновременно пронзает и обволакивает, давит на меня и возносит вверх, к самой обостренной слышимости.

Теперь никто не сможет меня услышать, да и я не слышу внешний мир. Это мой мир, мой шумный жизненный мир, плотно прилегающий к телу. Я подхватываю его ритм и мчусь, мчусь. Подчиняясь его звукам, я устаю, даже делаюсь сонной. Возможно, именно так происходит перед похищением инопланетянами. Это подготовка к тому, чтобы вознестись под воздействием их светового луча. Это эстетические усилия по вырезанию из формы коллективного человечества в одинокое существование, готовое к взлету. Эта подготовка занимает час. Она длится долго, медленно разматывая мое самоощущение, чтобы стать его шумом.

Короткие, чуть более тихие, но не менее шумные затишья образуют небольшой ответ на звуковую атаку. Они проверяют, продолжаю ли я дышать, прежде чем следующая волна громкого материала обрушится на мое тело. Визуальное пространство, в котором я нахожусь, серо, застелено коврами, неподвижно, а звуковое пространство вибрирует, ходит волнами, оно пористо и движется туда-сюда. Моя практика слушания переходит в режим лихорадочного перегруза. Чувственный материал, молотящий по мне, требует действия, следования его темпу: пропускать материал через себя, чтобы войти в его сложную структуру.

Чувственный материал накрывает и переваривает меня. Я практикую испытание своего тела через означивающее взаимодействие со звуковым материалом. Звуковые фрагменты и ритмы испытывают меня, а я испытываю себя через них. Я теперь такая же губчатая, как стены, я двигаюсь в такт с ними. Шум заполняет меня и вынуждает врываться в его половодье. Я слушаю шум, когда он проникает в меня и взрывает, разметывая мое тело по всей комнате: центробежно и в космос, неся все дальше и дальше, наружу, вперед, прочь отсюда. Я – груда осколков, летящих повсюду, стремительных, отчетливых, ритмичных осколков, секущих меня[93].

Я не пассивна в этом ритме, но намеренно сливаюсь с вещностью шума, чтобы самой стать шумной вещью. Центробежная сила звука отвечает желанию моей генеративной фантазии подойти к границам моего тела, двинуться за пределы самой себя и, наконец, отпустить себя и стать висцеральным (внутренним) телом, которое покинуло ощущение материальной объективности, чтобы жить в плотной эфемерности звука как такового.

Когда шум Merzbow завершается, я падаю обратно на землю, тяжело, с глухим ударом, наполненная новым чувством. Я не смогу поведать о случившемся. Доказательство того, что это действительно произошло, находится на моем теле, теле, которое слышало, которое несет на себе незримый отпечаток пережитого опыта в виде звуковой чувствительности. Именно это эстетическое тело, воспринимающее звуковой материал, находится в центре философии саунд-арта. Произведение искусства как эстетический момент связывает чувственный материал с телом. Эстетическая критика должна войти в эти отношения, тщательно их распутать, чтобы представить их на обсуждение осторожно и со множеством оговорок. Любой критический анализ эстетического момента должен начинаться с фрагментарности слушателя и должен идти от его удивления к его сомнению в сетях и механизмах общей и консолидирующей коммуникации. Именно тело, которое слушает и слышит, а затем пытается обрести язык, содержит ключ к искомому языку. В виде фрагментов это тело отказалось от привычного языка, оно пронеслось мимо коллектива в сторону чужеродного выражения.

Вот почему его персонажи такие странные и предстают словно в видении того, кто принадлежит к другому роду. Даже природа лишена своей одушевленной составляющей: пейзаж – безветренный, воды озера Анси – неподвижны, предметы – застывшие и нечеткие, как при сотворении земли. Этот мир незнаком, в нем неуютно, он не приемлет никакого проявления человечности[94].

Тело в шуме безмолвно – не беззвучно, но безмолвно. Мгновенно ошеломленное силой переживаемого опыта, который внушает ему звуковую восприимчивость, оно отчуждается от своих предпосылок. После воздействия шума именно это тело должно попытаться снова заговорить, чтобы обрести голос, который можно разделить, и готовность к коммуникации. Но посреди этого шума нет основы для языка, чтобы донести свою точку зрения. Тело в шуме может кричать, но не говорить.