На меня вопит и орет Кейдзи Хайно. Высокие частоты и визг, низкий рык и вой: настойчивые, утробные, покрывающие стены своим шумным дыханием. И не имеет ни малейшего значения, что кричит он, надо полагать, по-японски. Он скорее хочет возглашать, чем быть понятым. Его голосовая атака шокирующа и груба. Он плющит тексты и слова, облекающие тело в формальную одежду. Вместо этого он голый, раздетый, защищенный только голосом телесных жидкостей, разъевших его одеяние. Он выплевывает всевозможные вокальные звуки с огромной скоростью и прицельностью. Это панк за пределами брани: сексуальность без тела, с которым можно совокупиться, бросает вызов не желанию, а самой идее желаемого. Он работает с педалями, вызывающими фидбэк, пересылая себе свой неизрекаемый голос, чтобы ответить ему еще менее понятными и еще более плотскими звуками. Эти бестелесные голоса заполняют пространство, добавляя все больше невидимых органов без тел. Это самовоспроизводство ставит под вопрос его настоящее тело. Симбиоты берут верх, проглатывая и маскируя своей плотью выступающее тело. Социальное тело распалось, схлопнулось и уступило внутренней необходимости своих вожделений. Это не антидиалектика, а диалектика, лишенная своего идеализирующего покрова. Это то, что мы есть, а не то, чем мы можем стать.

Невероятная сила и вес его восклицаний разрушают языковое расстояние и сближают наши тела за пределами речи. Его шумные голоса теснят и переваривают мое слушающее тело в его теле как субъект, а не как объект. Они доходят до субъект-объектной связи без всякой коммуникации, через нашу плоть. Все мое тело становится сосудом для его тела, когда его симбиотические голоса выходят за границы вежливости обычной встречи. Я раскрываюсь, когда он обволакивает меня, обрушивает на меня тяжесть своего открытого тела, раздробленного и преображенного. Тесная взаимообратимость шума становится плотской благодаря его воплям – интимным, эротическим, пугающим, раз и навсегда разрушающим границу между социальными отношениями и языком[95].

Чем меньше он является языком, тем больше я становлюсь шумом. В качестве шума я – его крик, средство его центробежного расширения в мировом пространстве, выталкивания из его тела в мое и за его пределы. Его вопль взрывает мой слух, запуская производство моей телесной фантазии. Эта фантазия порождающа: в его крике она лепит сплетающиеся, неразговаривающие тела. Я не слушаю, чтобы узнать и понять, но переживаю полное непонимание в виде спонтанного места моего тела по отношению к его. Это не потерянный язык, а встреча, предшествующая всякому языку. Он призывает к ней, но не обеспечивает рамку ее возможности.

Шум побуждает нас вернуться к коммуникации не как к переводу, а как к передаче воспринимаемого чувствами. Он настойчиво стучится в дверь языка из чувственной изоляции, не достигая инфраструктуры смысла. Означивающая практика бес-смыслицы испытывает мое тело, испытывая при этом тело Хайно. Шум Хайно становится моим шумом, он встречает если не сам мой крик, то мою способность к этому крику. Его шумный голос проникает в мои голосовые связки как осязаемая возможность, которая обретает речь по крайней мере в моих ушах. Именно через этот голос мысль сталкивается с опытом и ставит под сомнение его артикуляцию.