Шум – это музыка других людей: музыкальная подборка моих соседей, ревущая на полной громкости через открытые балконные двери в липкой жаре летней ночи. Мое пространство начинает сжиматься по мере того, как исчезает удовольствие от собственного окружения. Чужие музыкальные предпочтения, навязанные вам в мирное время, каким бы оно ни было, становятся дурным вкусом. Навязчивый характер этой помехи не призывает меня слушать звуки как музыку, а выбивает из колеи, загоняет в себя, в изоляцию и замкнутость. Глухая к музыке, я слышу ее как помеху, не позволяющую мне слышать ничего другого. Если вам нравятся ваши соседи, их музыка менее шумна. Если же вы их недолюбливаете или боитесь, то любой издаваемый ими звук – это шум, вторгающийся к вам через стены или садовую ограду.

Моя гостиная все больше пропитывается их звуком. Этот невидимый слой захламляет мою комнату и перегружает мое пространство. Заполняя его все больше, этот шум становится недвижной глыбой твердого слухового материала, препятствующей моим движениям, мыслям и чувствам, заставляя меня погружаться во внутренние размышления самого худшего сорта. Мои гнев и возмущение достигают пика. Долетит ли яйцо, брошенное из окна моей кухни, до их заднего двора?

После часа притворного терпения я задираю громкость своей аудиосистемы до предела. Я хочу восстановить контроль над своим слуховым пространством, чтобы иметь возможность слушать. Однако это скорее защитное, нежели открытое слушание, практика притворного слушания, когда его цель – недостижимая тишина. Это не тот вид слушания, который открывает и изобретает звук через практику означивания, а тот, который закрывает любые возможности слушания, плотно смыкаясь вокруг меня. Приют моего шума становится моей тюрьмой. Время от времени я перестаю делать вид, что наслаждаюсь, встаю и убавляю громкость, просто чтобы услышать, доносится ли еще их шум.

Мой шум переполняет меня, и в таких отношениях я в безопасности. Однако то, что я слышу, будет лишь моей защитной позицией слушателя. Глухие ко всему остальному, мои усилия по созданию и слушанию шума защищают мое пространство, но одновременно задают мою социально-эстетическую позицию. Это звуковой щит в моей борьбе за пространство и контроль. В данном случае он обнаруживает мое нежелание общаться с соседями, чтобы разделить с ними радость от барбекю или пожелать им всего наилучшего. В более общем смысле шум усиливает социальные отношения и отслеживает борьбу за идентичность и пространство в тесном архитектурном и демографическом устройстве города. В этом смысле шум – социальное означающее, определяющее невидимые границы и ведущее невидимые войны. Подробная шумовая карта Лондона не только представила бы транспортные узлы и промышленную инфраструктуру, выявив сопутствующие проблемы загрязнения и перегруженности, но и показала бы социальные связи на линии раскола вкуса и терпимости[53].