Луиджи Руссоло прославлял шум[50]. В машине ему слышались звуки прогресса, освобождения и совершенствования народа, стремящегося к лучшей жизни, преодолевшего несовершенство рутинной и ручной работы в совершенстве машины. Его произведения сопровождали и озвучивали дух времени (Zeitgeist) объективного идеализма, веры или, скорее, доктрины, что человечество должно быть превзойдено своим совершенным творением[51]. После фордизма, Освенцима, Хиросимы, во время глобального потепления и более современных и далеких войн Merzbow[52] и прочим известно, что это не то, что шум может осуществить сейчас. Вместо этого их произведения славят почти солипсическую интенсивность звука, когда он создает грохот, а не покой. Шум – это аутическое откровение войны, безмолвное, но сфокусированное, порождающее тяжелую массу в потоке времени.

Шумовая музыка словно бы проживает травму начала XX века: озвучивает ее последствия для сообщества и веротерпимости. Признавая отвратительные и вызывающие презрение последствия технологического и общественного прогресса того времени, шум сейчас в своей квазиинерции говорит не о массовости движения и прогресса, а о частной и изолированной фиксации: слушать в тяжелой точке и размышлять об этой позиции. Шум стягивает мое слушание вниз, к ногам. Он скорее вертикален, нежели горизонтален, он укореняет меня в месте моего слушания. На самом деле шум не инертен, он остается мощным и грохочущим, но вместо того, чтобы сдвинуть меня с места, он очерчивает статичный горизонт вокруг моих ступней. Там он развивает окрестность слуха, а не будущее слушания.

Шуму не обязательно быть громким, но он должен быть исключительным: исключать другие звуки, создавать в звуке клокотание, препятствующее звукам, разрушать звуковые означающие и отделять слушание от смысловых данных, внешних по отношению к шуму. Этого можно достичь с помощью едва заметных звуков, захватывающих слух, делая мое слушание одержимым и исключительным: тихий, но настойчивый басовый бит соседа снизу достаточно империалистичен, чтобы весь день меня отвлекать, узурпируя мой слух. Звук шумен, когда заглушает мой слух от всего, кроме самого себя. В настоящем разделе прорабатывается философский опыт и последствия этой идеи. Шум повседневности и шумовое искусство обсуждаются как запредельные звуки, которые завладевают ушами человека по его воле и вопреки ей, изолируя слушателя в услышанном. Таким образом, глава «Шум» расширяет идеи «Слушания» до предела и обостряет вопросы коммуникации, смысла и бес-смыслицы, сформулированные в предыдущей главе, требуя прямой конфронтации посредством своей бескомпромиссной природы.