Когда Шубин и партизаны прибежали в лагерь, налет уже закончился. Самолеты, скинув весь запас бомб, улетели. По всей территории лагеря зияли воронки, горело несколько бревенчатых времянок, занимался огнем кустарник и небольшие деревца.

Первым делом партизаны принялись тушить пожар. Воду брали из лесного озерца, что находилось рядом с лагерем. Вскоре к мужчинам присоединились подростки и женщины, вернувшиеся из леса, где они прятались от налета. Детей оставили пока в лесу под присмотром стариков. Мало ли что могло случиться? Вдруг самолеты вернутся, чтобы закончить начатое ими разрушение?

Когда пожары, вернее, очаги начинающегося пожара, были потушены, женщины кинулись высматривать своих мужей и братьев. А узнав об их гибели, уже не сдерживали ни громких рыданий, ни проклятий в адрес фашистов. Одна молодая женщина, увидев пленных, кинулась к ним и принялась таскать за волосы Грыця. За ней к пленным стали подбегать и другие овдовевшие женщины. Разведчики с большим трудом стали отдирать и отгонять несчастных и потерявших разум от горя женщин от арестантов. Но они, охваченные горем и жаждой мести, еще больше наседали на пленных. Били их кулаками, царапали, таскали за волосы, валили на землю и топтали. Если бы не громкий и властный голос Васильчука, женщины наверняка растерзали бы и венгерского офицера, и обоих националистов.

— А ну-ка, бабы, угомонились! Разойдись! — крикнул командир партизан и выстрелил вверх из автомата.

Может быть, помог его авторитет, а может, автоматная очередь, но крики и ругательства резко оборвались. Женщины расступились. Возбуждение все еще не улеглось, они тяжело дышали, но глаза их были опущены, чтобы не видеть командира, который строго и с осуждением смотрел на них.

— Не стыдно, — укоризненно проговорил Васильчук, — уподобляться этим вот скотам, — указал он на пленных, — и нападать толпой на тех, кто не может ответить вам тем же? Дело не в том, что они сейчас без оружия. Дело в вас. Я понимаю и принимаю ваше горе. Вы потеряли самых близких людей — любимых, мужей, братьев и отцов. Но это не повод вести себя как взбесившиеся собаки и рвать на куски безоружных пленных. Пускай даже таких гадов, как эти… — Он снова показал на сидевших на земле и боявшихся встать венгра и националистов и добавил: — Не нужно быть такими, как они. Нельзя нам быть такими, понимаете? Должно же что-то в этой кровавой войне отличать нас от наших врагов.

Васильчук хотел еще что-то сказать, но, махнув рукой, повернулся и, опустив голову, зашагал в сторону озера.

Женщины начали расходиться. Одни уходили в обнимку со своими оставшимися в живых мужьями, другие — парами или тройками, обнявшись и ища поддержки у своих, таких же горемычных, осиротевших и овдовевших, как и они сами, подруг.

Шубин осмотрелся и грустно покачал головой при виде разрушений, которые предстали перед ним, — кругом стояли почерневшие от огня деревья и кустарники, разбросаны вырванные из земли бревна от землянок, валялась на траве нехитрая домашняя утварь. Неподалеку лежал труп лошади, над которым плакал какой-то парнишка лет двенадцати или тринадцати. Рядом с ним стояла девочка и, утешая, гладила его по голове.

— Когда-нибудь все это закончится, — прервал молчаливую задумчивость Шубина лейтенант Зеленчук. — Когда мы выбьем немцев из этих мест, а это произойдет совсем уже скоро, они смогут вернуться в свои дома.

— Если их дома еще остались, — заметил Глеб. — Надо отвести пленных куда-нибудь с глаз долой. Вот только куда? Не я тут хозяин, а Васильчук…

— Йих можна в лазни покы закрыты. Вона цила залышылася.

Шубин обернулся и увидел Герася, рядом с которым, прижавшись к его плечу, стояла Леся.

— В лазни? — не сразу сообразил он, во все глаза глядя на Лесю и радуясь, что с ней ничего не случилось и она жива и невредима.

— Герась предлагает их в баню отвести, — сказала Леся и улыбнулась грустной, но оттого еще более загадочной и чарующей улыбкой.

— Да, в баню… — повторил Шубин, с трудом переводя взгляд с Леси на Герася. — Пойдем, Зеленчук, отведем пленных в баню.

— Мы сами их отведем, — подошел к Шубину Жуляба. — Вставайте, хватит рассиживаться! — толкнул он дулом автомата одного из галичан, того, что был постарше.

Галичанин тяжело поднялся, вслед за ним встали и другие пленные.

Возвращение в лагерь, и так безрадостное, стало вовсе трагичным и для партизан, и для разведчиков. Когда добрались до места, выяснилось, что не все жители лесного братства успели убежать в лес. Несколько человек погибло. В том числе двое маленьких ребятишек и глухой дед Михайло, который еще несколько дней назад помог разведчикам и вывел их к месту, где приземлился наш разведлетчик.

Эту новость рассказал Шубину Микола, которого Глеб категорически отказался брать с собой на задание, наказав присматривать в отсутствие командиров за гражданским населением. Благодаря именно Яценюку и его умелым действиям многие старики, женщины и дети смогли выжить, вовремя спрятавшись в лесу. Это он отдавал команды подросткам, чтобы те уводили женщин и детей не в одно место, а рассеивали их в разные стороны по лесу. По скучившимся людям проще бить, и жертв было бы намного больше, если бы все кинулись бежать в одну сторону.

Многих удалось спасти Миколе, а вот старика Михайлу не успел он вывести из землянки. Старушка, жена Михайлы, в момент налета была на озере и стирала белье, потому и жива осталась. А вот ее глухой старик, который не услышал, как надрывно ревут в небе над лагерем самолеты, даже не вышел — отдыхал после обеда. Когда начался налет, старушка, бросив белье, кинулась к своей землянке, но ее перехватил Микола. Он не позволил старухе бежать в сторону начавшегося в лагере ада. Узнав от нее, что старый Михайло спит в землянке, Микола побежал в лагерь сам, бросив старушке на ходу:

— Не ходы, маты, я сам за ным збигаю и прыведу до тебе.

Но как быстро ни бежал Микола, бомба летела быстрее его и разорвалась буквально в шаге от места, где стояла землянка стариков. Самого Миколу отшвырнуло ударной волной и сильно ударило левым боком о ствол дерева. Охнув от боли, он упал и несколько минут после этого не мог встать. Кругом рвались снаряды, летели комья земли, осколки дерева вперемешку с металлом… Но Миколе повезло — он остался жив.

— Не встыг я вывести Михайла, — горестно сетовал он, рассказывая Глебу эту историю. — Не выконав обицянку, дану старий його дружыни.

— Не вини себя, Микола, — вздохнул Глеб. — Если мы с тобой будем винить себя за всех, кого не смогли по какой-то причине спасти, то нам тогда и самим жить не стоит. А нам надо жить. Ведь пока мы с тобой живы, мы хотя бы еще одному или двум помочь сможем. Сегодня не только у старой Михайловой жены горе. У миллионов таких как она, вдов и матерей война и мужей, и детей позабирала. Ты лучше посмотри, скольким людям ты сегодня жизнь спас. А ведь их намного больше, чем тех, кто погиб.

Но как ни утешал Шубин Миколу, тот отошел от него расстроенный и опечаленный своими горестными мыслями…

⁂

Как выяснилось, в отряде Васильчука венгерского языка никто не знал.

— В расход его, — предложил Спивак, имея в виду венгерского офицера. — Только зря в лагерь привели, короеда, — ворчал он.

Хотя в группе Спивака погибло меньше всего людей, он никак не мог успокоиться после гибели своего кума Степана Бурули, который героически закрыл собою пулеметный дзот и дал возможность Реброву и остальным подрывникам закончить минирование моста.

— Расстрелять пленного всегда успеем, — возразил ему Шубин. — Попробую с ним по-немецки поговорить. Если он ругался по-венгерски, это не значит, что он немецкого языка не знает. Не зря ведь Венгрия до восемнадцатого года была единой страной с Австрией. А австрияки кто? Правильно — те же немцы.

Допрашивать пленных решили по одному, чтобы потом сравнить их показания и понять, говорят они правду или же лукавят, давая неправильные сведения. Клименко поручили поговорить с Грицько Блажко.

— Раз уж ты знаешь этого парня и даже говорил с ним, то тебе и карты в руки, — сказал ему Шубин. — Постарайся узнать у Блажко точное расположение его дивизии, сколько в ней всего человек, какое оружие, есть ли бронетехника, какой приказ им был дан на случай нашего наступления.

— Спросить-то я спрошу, — почесал в затылке Клименко. — Только вот что этот салажонок может знать, когда он нес службу по охране моста?

— Послушай, ты ведь не знаешь, с какого времени он охраняет мост, — заметил Глеб. — Вот и узнай. Да и вообще, мало ли какие разговоры велись среди его друзей и сослуживцев. Ты, главное, делай вид, что просто по душам с ним разговариваешь, а сам аккуратненько вопросики нужные подкидывай и слушай, что он тебе отвечает. Понял?

Клименко пожал плечами и ответил:

— Да понял я, только не очень-то силен в допросах под протокол. Не особист какой, чтобы такие допросы проводить. Обычным агрономом в свое время работал. А вот по душам поговорить — это я могу. Приходилось с разными людьми общаться.

— Вот иди и общайся, — подбодрил Ивана улыбкой Шубин. — Только не забывай иногда про дело вопросики вставлять.

Клименко ушел, а Васильчук, который присутствовал при их разговоре, хмуро спросил:

— А с остальными пленными ты тоже будешь церемонии разводить?

— Если понадобится, то буду, — в тон ему ответил Глеб. Потом, немного помолчав, уже чуть мягче заметил: — Я, конечно, не особист и не работник Смерша, но тоже кое-что умею. Научился за время войны допросы вести. Тут, Тарас, особое умение нужно. Прежде всего к каждому пленному свой подход надо определить. С одним спокойно и вежливо разговаривать, с другим грубо и напористо, если другого языка не понимает, а к третьему и кнут, и пряник подойдут одновременно.

Васильчук помолчал, обдумывая слова Глеба, и ответил:

— Целая наука, значит… У меня в отряде к предателям Родины один подход. Мои ребята из него все сведения, какие надо, живо выбьют. А если и тогда упрямиться будет, не захочет говорить и отвечать на вопросы, ведут в лесок подальше, и вся недолга. Подумаешь, одним предателем больше, одним меньше. Если мне надо что-то важное узнать, мои бойцы еще «языка» приволокут. Так-то.

— Ага, значит, так у тебя работа с пленными поставлена? На поток, так сказать, — усмехнулся Шубин и добавил с сарказмом в голосе: — Надеюсь, ты к ним пытки не применял?

— Что я, фашист, что ли, какой, по-твоему?! — вспылил Васильчук и сжал кулаки. — Бить — бьем. И к стенке, образно говоря, ставим. Они того заслужили. А чтобы пытать, как ты говоришь…

— Я ведь не утверждаю, — рассмеялся Глеб, поднимая руки под напором негодования командира партизан. — Я поинтересовался только. Беру свои слова обратно.

— Нашел о чем спрашивать… — проворчал Васильчук, успокаиваясь. — За такие провокационные вопросы, капитан, знаешь ли…

— Ладно, Тарас, извини, — миролюбиво добавил Шубин и сказал уже серьезно: — Зови в свою штабную землянку Рымарюка. Будем допрос пленных проводить.

Кроме Агея позвали и Одинцова, который был у разведчиков вторым старшим по званию офицером после Шубина. Раздобыли небольшой стол и занесли его в штабную землянку, которой Васильчук в последнее время практически не пользовался.

К счастью, землянка осталась цела после недавнего налета. Раньше, когда у партизан была еще рация и они имели связь с Большой землей и другими партизанскими отрядами Волыни, в штабной землянке всегда было много народу. Но потом, когда рацию потеряли, а радист погиб при выполнении одного из заданий, землянку постепенно забросили. Теперь в теплое время года все собрания и советы Васильчук предпочитал проводить на свежем воздухе. А зимой, когда в лесу гуляли вьюги да метели, а весь лагерь заносило снегом, протоптать тропу к штабу было сложно ввиду редкого использования данного помещения.

Вот и получалось, что стояла эта землянка как запасное помещение — на случай, если вдруг понадобится для каких-то срочных нужд. Именно в ней Васильчук и разместил сначала радиста Миколу Яценюка, а теперь и ефрейтора Сапрыкина, присланного в отряд на замену Миколе.

Обоих радистов на время допроса, конечно же, выпроводили из помещения. Рымарюка посадили за стол. Шубин выдал ему из своего планшета чистый лист бумаги и свой командирский карандаш, который с одной стороны писал красным, а с другой — синим цветом.

— А это еще для чего? — удивился Васильчук.

— Будем протокол допроса вести, — важно ответил ему Агей, который когда-то был народным заседателем в районном суде первой инстанции и сразу сообразил, для чего Шубин выдал ему бумагу и карандаш.

— Зачем? — все еще не понимая, посмотрел Васильчук на Шубина. — Мы же не собираемся их тут по-настоящему судить. Допросим и в лесок отведем.

— Отведем, — не стал спорить с ним Глеб. — Не у тебя же их оставлять и не с собой же мне их таскать. У меня еще одно важное задание не выполнено, а времени долго возиться с пленными нет. Но кое-какие сведения, которые мы можем от них узнать, могут пригодиться. Агей, запишешь их данные, год рождения, имена-фамилии, когда поступили на службу в «Галичину». Остальное, что нужно будет еще записать, я тебе скажу по ходу допроса.

— Добре, — кивнул Агей и с серьезным видом уселся за стол.

Васильчук, глядя на него, усмехнулся и, покачав головой, сказал:

— Самое твое дело, Агей, писульки писать.

— Писульки, как ты говоришь, тоже надо уметь писать. Не всякому дано, — огрызнулся Рымарюк.

Жуляба ввел венгерского офицера, и все, кто был в помещении, с интересом посмотрели на него. Только вот интерес к пленному у всех был разный. Шубин думал, будет ли пленный отвечать на его вопросы или вообще откажется говорить. Одинцов размышлял о том, какой от этого венгра может быть толк для них, для разведчиков. Васильчуку было в принципе интересно, что представляет собой венгерский фашист и чем он отличается от немецкого фашиста. А Рымарюк смотрел на венгра просто как на венгра, потому как до этого случая он с венграми никогда не сталкивался и не мог себе представить, какие они вообще, эти венгры. Любопытно было Агею, чем этот венгр может отличаться от него, Агея Рымарюка.

— Вы понимаете по-русски? — обратился к пленному Шубин.

Все удивленно посмотрели на него — странным показался этот первый вопрос. Но еще больше они удивились, когда офицер ответил на чистом русском языке, причем безо всякого акцента:

— Это мой родной язык. Но я предпочитаю говорить по-немецки.

— Хорошо, — спокойно, словно он и ожидал именно такого ответа, сказал Шубин и, перейдя на немецкий язык, спросил: — Я правильно понял, что вы из бывших? То есть я хотел сказать — из русской эмиграции?

— Да, вы правильно поняли, — ответил офицер тоже на немецком. — Мне было четырнадцать, когда вы, вернее, большевики, захватили власть в России, свергнув Богом поставленного во власть императора Николая II.

— Давайте поговорим с вами не о прошлом, а о действительности, которая сейчас происходит, — предложил Глеб. — Назовите свои имя и фамилию, чтобы мы могли записать их.

— Михаил Никифорович Скороходов, — ответил офицер по-русски, посмотрев на Агея, который тотчас же начал записывать слова венгерского офицера, оказавшегося русским эмигрантом. — Родился в Санкт-Петербурге в тысяча девятьсот третьем году. Мой отец был купеческого звания, если вас это тоже интересует.

— Интересует, — кивнул Шубин. — А еще мне интересно узнать, давно ли вы на службе у фашистов?

— Вы хотели узнать, давно ли я служу интересам вермахта? — усмехнулся офицер, снова переходя на немецкий.

— Трактуйте как хотите. Для меня это одно и то же.

Скороходов помолчал, опустив голову и рассматривая свои руки, потом ответил:

— С тех самых пор, как Венгрия вступила в войну на стороне немецкого рейха.

— Я даже не буду спрашивать, зачем вы это сделали, — заметил Глеб. — Поэтому давайте сразу перейдем к тому, что меня интересует больше, чем ваша личная биография и ваши политические взгляды.

— Мне нечего вам сказать, — снова усмехнулся офицер. — Вернее так — мне не хочется отвечать на вопросы, которые не касаются меня лично, а имеют отношение к моей службе.

Шубин наклонил голову и с сожалением посмотрел на Скороходова.

— Вы готовы умереть за идеи, которые вам чужды?

Офицер чуть вздрогнул, но в его серых глазах не было страха.

— С чего вы взяли, что идеи рейха мне чужды?

— Вы русский, — коротко ответил на его вопрос Глеб. — Если бы вы были немцем, или венгром, или французом, или даже итальянцем, я бы не задавал вам этого вопроса. Вы отказываетесь отвечать на вопросы — вас отводят в лес и расстреливают как оккупанта, вторгшегося на чужую землю — все в соответствии с законами войны. Но вы русский, и вы пришли на эту землю как русский, а не как итальянец или венгр. Поэтому все, что не связано с этой землей, с Россией, вам чуждо. Разве вы можете спокойно смотреть, как немцы убивают русских людей?

— Вы хотите сказать, красную заразу? — зло прервал его Скороходов.

— Женщин, детей, стариков, — еще жестче ответил Шубин. — Вы ведь знаете об этом, не правда ли? Поэтому и предпочли служить в охранной роте и бить кулаком по зубам таких же предателей, как и вы сами.

— Вот только не надо меня ставить в один ряд с этой шелупонью! — окончательно разозлился Скороходов и потому неожиданно для себя самого снова перешел на русский язык: — Я пошел воевать, чтобы вернуть эту землю обратно в лоно Российской…

— Империи, — прервал его Шубин. — Это самообман. Пыль, которую вы сами себе пускаете в глаза. Нет никакой империи и никогда уже не будет. А есть и будет Союз свободных республик. И вам этот Союз сокрушить не по зубам. Ни вам, ни немцам, ни кому бы то ни было. Вы понимаете это не хуже меня, вы такой же русский человек, как и я. Русь всегда стояла и будет стоять не на таких, как вы — барчуках и купчишках, а на простом народе. Нас больше, и мы сильнее, чем вы можете думать. Ледовое побоище, битву на Куликовом поле, нашествие Наполеона и прочие войны выигрывали не вы, богатеи, и не цари, а простой народ. Это он не отдал в свое время русские земли на растерзание иноземным захватчикам. Это вы, бежавшие в Венгрию, Неметчину или Францию, чтобы сохранить свои награбленные богатства, сейчас пришли вместе с оккупантами и убиваете стариков и детей, сжигаете дома и поля… — Шубин не договорил, махнул рукой и, помолчав, добавил: — Только зачем я сейчас это говорю? Вы ведь все равно будете считать правым себя, а не какого-то там «краснопузого выскочку», как вы считаете. Как вас научили думать и считать ваши родители.

Скороходов молчал, нахмурившись и опустив голову.

— Как вы узнали, что я не венгр и не немец? — вдруг спросил он, посмотрев прямо в глаза Шубину. — Даже украинцы не догадывались, считали меня венгром, который ни бельмеса не понимает ни по-немецки, ни по-русски, ни по-украински.

Глеб пожал плечами и ответил:

— Я не знал, что вы русский, но предположил это и решил проверить свое предположение, задав вопрос. Один из ваших солдат — Блажко — рассказал, как вы обращаетесь с подчиненными. Мне показалось очень похожим на то, как обращались младшие офицеры с простыми солдатами в русской армии или городовые… Что не по нраву — так сразу кулаком в зубы. Чисто барские замашки.

Скороходов хмыкнул, но промолчал. В комнате повисла тишина, которую прервал Васильчук.

— Допрос закончен? — вопросительно и одновременно с едва заметной усмешкой посмотрел он на Шубина. — Можно в лес вести?

Глеб молчал.

— В любом случае вы меня расстреляете, — нарушив молчание, сказал Скороходов по-русски, желая, чтобы его поняли все присутствующие. — Расскажу я вам что-то или не расскажу, а конец у вас для меня один — расстрел.

— А что ты хотел? Чтобы мы тебя в зад твой предательский целовали? — зло бросил Васильчук. — Небось, если бы кто-то из нас к тебе в руки попал, так ты, буржуйская твоя морда, церемониться бы не стал — враз к стенке поставил бы. Так или не так?

— Наверное, так, — согласился Скороходов.

— Вы верите в Бога? — неожиданно для всех вдруг спросил Шубин.

— Да, я христианин в отличие от вас, безбожников, — ухмыльнулся офицер.

— А раз верующий, так, может, перед смертью все-таки сделаете доброе дело и расскажете нам все, что знаете о четырнадцатой гвардейской дивизии «Галичина»? Очистите душу свою от греха, так сказать. Вы ведь как христианин в курсе, что иуд надо к ответу привлекать. А ведь тех, кто предал свою родину и убивает своих же, то есть людей, которые не согласны с вашей моралью, иначе как иудами и не назовешь.

— Пускай их Бог наказывает, — ответил Скороходов. — Я ведь, по вашим словам, тоже от них недалеко ушел — тоже Иуда.

— Насколько я знаю, предавший Христа не раскаялся, — заметил Шубин. — Вам же, Скороходов, дается шанс.

— Мне надо подумать, — немного помолчав, ответил офицер.

— Полчаса, не больше, — кивнул Глеб и, подойдя к двери, позвал: — Жуляба, выведи венгра воздухом подышать. Смотри, чтобы не убежал. Второго пленного заводите.

Ввели украинца. Это был крепкий мужик лет под пятьдесят, с копной темных, почти смоляных волос и с такой же копной в виде бороды. Он оглядел всех неприветливым, угрюмым взглядом и попросил:

— Воды дайте выпыты.

Одинцов налил ему в жестяную кружку воды. Бородач залпом выпил и, протянув кружку обратно, попросил еще.

— Будет с тебя, — усмехнулся Васильчук.

Но Глеб кивнул вопросительно смотревшему на него Одинцову, и тот налил и подал бородачу полную до краев кружку. Тот снова выпил, но не все. Остатки воды выплеснул на земляной пол.

— Назови свои имя и фамилию, — попросил его Рымарюк, не дожидаясь этого вопроса от Шубина.

— Заверуха Данко Ждановыч, — ответил тот и снова замолчал.

— Год рождения, где родился?

— Село Волиця биля Червонограда, — ответил Заверуха. — А рик народження не знаю.

— Как это, не знаешь? — удивился Рымарюк. — У тебя метрика есть вообще?

— Метрыка? — не понял Заверуха.

— Документ, в котором твоя дата рождения записана, у тебя есть?

— Ни, такого немае.

— Но сам-то ты должен знать, в каком году мать тебя родила, или не должен? — не унимался Агей.

— Да какая тебе разница, с какого он года, — не вытерпел Васильчук. — Сколько тебе лет, ты знаешь? — спросил он у бородача.

Тот задумчиво почесал бороду и ответил:

— Не знаю, скилкы. Не вченый я.

— Не ученый, и ладно, — вмешался в разговор Шубин. — Пиши — пятьдесят, — сказал он Рымарюку. — Вот скажи нам, Данко, зачем ты к немцам служить пошел?

— Що? — не понял Заверуха.

— Чому до нимцив пишов служыты? — спросил его уже по-украински Васильчук.

— Так воны одяг мени далы и годувалы добре, ось и пишов. У сели-то голодно зараз, — добродушно пояснил бородач.

— Вот ведь, собака, за харчи и одежду продался! — возмутился Васильчук. — Такого и расспрашивать не стоит. Сразу расстрелять, и вся недолга!

— Погоди, Тарас, не кипятись, — остановил его Глеб.

Он подошел к Васильчуку, который сидел рядом с Одинцовым и Рымарюком, и, наклонившись к нему, тихо сказал:

— Мне кажется, что мы не очень удачно выбрали его в качестве «языка». Не могу утверждать точно, но, по-моему, это обычный деревенский юродивый.

— Ага, или он таковым ловко притворяется, — усмехнулся Васильчук. — Обычно дурачков немцы сразу пристреливают, как опасных животных. Уж я-то знаю. Своими глазами видел, как одному дурачку безобидному из соседней деревни немецкий офицер прямо в голову выстрелил, когда тот к нему пристал с просьбой дать ему хлебушка кусочек. А этот, — кивнул он на бородача, — разве похож на дурачка? Вон какой здоровый да крепкий мужик.

— Ну, не знаю, — смутился Шубин. — Ненормальные — они ведь разными бывают. Бывают и буйными, и тихими А еще есть такие, про которых сразу и не поймешь, нормальный он или ненормальный. Может, просто глупый и не понимает, что хорошо, а что плохо. Кормят его, одевают, ему и хорошо.

— А мы сейчас проверим, дурачок он или нет, — встал Васильчук.

— Послушай, Заверуха, — подошел он к бородачу и задал неожиданный для Шубина вопрос: — А ты у нас одруженый чи неодруженый?

— Неодруженый, — смутился бородач. По всей видимости, для него этот вопрос тоже оказался неожиданным. — Мени маты не велыть з дивкамы гуляты.

— А що так? Чому не велыть? — поинтересовался Васильчук и подмигнул Заверухе. — Ты, мабуть, свою матир не дуже слухаеш?

— Ни, як можна не слухаты?! — Данко оглянулся и тихо, словно боясь, что его каким-то образом сможет услышать его строгая мамаша, добавил: — Вона у мене, як що, так видразу за выхор абоза бороду дере.

Все, кто был в землянке, невольно улыбнулись. Все, кроме Васильчука. Он нахмурился и, отойдя от Заверухи, проворчал:

— Все равно я ему не верю. Не может такой здоровый мужик до сих пор за мамкину юбку держаться.

— Почему же не может? — раздался от дверей голос Клименко. — Очень даже может.

Увлекшись допросом необычного пленного, никто и не заметил, как он вошел в землянку.

— А ты почем знаешь? — недоверчиво поинтересовался Васильчук. — Он тебе что, родственник?

— Какой он мне родственник? — рассмеялся Клименко. — Я его так же, как и вы, в первый раз вижу. Мне про него Гриць Блажко рассказал. Он, этот Заверуха, хоть на вид и здоров, но недалекий умом, умственно ограниченный. Дебелый, но неумный.

— Какой? — не понял Одинцов. — Что значит — дебелый?

— Ну, значит, крепкий телом, — пояснил Шубин. — А я, между прочим, сразу сказал, что этот детинушка умом не блещет, — посмотрел он в сторону бородача, который, прищурившись, пытался понять, о чем таком важном для него говорят москали. — По нему видно — с первого же взгляда. Так что бесполезно нам его допрашивать, он все равно нам ничего толком не расскажет, даже если что-нибудь и знает. Я прав? — спросил Глеб у Клименко.

— Нет, этот точно ничего не знает, — подтвердил тот. — Блажко сказал, что этого здоровяка на охрану моста взяли только по знакомству. Один из ротных в дивизионе ему троюродным братом приходится. Вот его мамашка, — Иван кивнул на Заверуху, — своего двоюродного племянника и попросила, чтобы тот ее сынка на непыльную и сытную работенку пристроил.

— Черт-те что у нас получается, — с досадой ругнулся Васильчук. — Цирк какой-то, а не допрос пленных. Один оказался идейным русским эмигрантом, второй и вовсе дебильный малый. Вот и допрашивай таких… Что там этот Блажко тебе еще порассказал?

Но Клименко не успел ответить.

— Вечеря коли буде? Йисти хочу, — вдруг заявил бородатый Заверуха.

Васильчук озадаченно посмотрел на него, почесал в затылке и, вздохнув, сказал:

— Вот еще один нахлебник на мою голову. Такого и в лес не поведешь, рука не поднимется в дурачка стрелять.

— А ты его под командование нашим женщинам отдай, — рассмеялся Клименко. — Сейчас в лагере работы будет непочатый край. Пускай помогает жилье восстанавливать, которое его бывшие хозяева разбомбили. Да мало ли где такая силища пригодится. А ему все одно не привыкать под каблуком у бабы находиться. Еще и рад будет.

Иван подошел к Заверухе и похлопал его по широкой спине.

— Скоро буде вечеря. Пидемо, я тебя до нашых дивчат видведу.

Он потянул бородача за рукав, но тот испуганно попятился от него.

— Ты чего? — удивленно посмотрел на него Клименко. Но потом, вспомнив проблему Заверухи, наклонился к нему и заговорщицки добавил: — Не боись, маты не дизнаеться. Мы ей не скажемо.

Данко с подозрением посмотрел на остальных, и всем, кто был в землянке, пришлось с серьезными лицами подтверждать слова Клименко. Только тогда Заверуха дал себя увести.

— Ты его передай тетке Марийке на руки и сразу возвращайся, — приказал Васильчук. — Ну и что дальше? — посмотрел он на Шубина.

— Да вот думаю, — ответил Глеб. — Попробую поговорить с этим Скороходовым один на один. По душам, так сказать.

— Ну, ты, капитан, даешь! Нашел, с кем по душам разговаривать — с предателем Родины! — возмущенно воскликнул Васильчук.

— Ну, положим, родины у этого Скороходова нет, — заметил Шубин. — Так что и предавать ему некого и нечего. А попробовать уговорить его сотрудничать с нами и рассказать все, что ему известно, — надо. Он офицер и потому побольше, чем Блажко, должен знать о расположении и составе «Галичины». В общем, попробую поговорить, а там будет видно. Делай с ним все, что хочешь — хоть в лесок веди, хоть, как Заверуху, приставь к какой-нибудь работе на благо отряда.

— Как знаешь, — махнул рукой Васильчук. — Но только я ни на грош бы не поверил словам этого буржуйчика. Расстрелять его, и вся недолга.

— Расстрелять всегда успеем, Тарас, это дело нехитрое. Если он откажется нам помогать, то мне с ребятами придется самому добывать необходимые сведения. А это время терять, да и риск опять же немалый, — жестко возразил ему Шубин и вышел.

Скороходов сидел неподалеку от землянки на траве и смотрел куда-то перед собой немигающим взглядом. Было видно, что он о чем-то раздумывает. Жуляба сидел на пне неподалеку от пленного, положив автомат на колени, и что-то жевал. Услышав шаги, он повернул голову и встал при виде приближающегося Шубина. Что же касается Скороходова, он даже не взглянул на Глеба.

— Хотите есть, товарищ капитан? — спросил Жуляба и протянул Глебу половинку лепешки. — Леся принесла. Хлеб правда не настоящий, на траве замешанный, но все равно вкусный.

— Ешь, я не хочу, — ответил Шубин, покривив душой — есть он хотел, но времени на это у него не было. Немного подумав, он взял из рук Жулябы половинку лепешки, разломил ее еще на две части, подошел к Скороходову и, протянув ему кусок травяного хлеба, спросил:

— Будете?

Скороходов медленно повернул голову, непонимающе посмотрел на Глеба, а потом на протянутую ему лепешку и, отрицательно покачав головой, ответил:

— Зачем? Скоро мне будет уже все равно, хочу я есть или нет.

— Как хотите, — сказал Шубин, сел рядом с ним на траву и, откусив от лепешки, начал молча жевать.

Скороходов отвернулся и снова стал смотреть куда-то в глубь леса.

— Вы где родились? — неожиданно спросил он у Шубина.

— Моя мама сейчас в Москве, — неопределенно ответил Глеб.

— А у меня ни матери, ни отца нет в живых. Мать умерла в девятнадцатом году. Она очень надеялась вернуться в столь дорогой ее сердцу Санкт-Петербург.

— Вы хотите сказать, в Петроград, — поправил его Глеб. — В семнадцатом году город назывался Петроградом.

— Она родилась в Санкт-Петербурге и всегда называла его только так. Других названий для нее не существовало.

— Теперь он называется Ленинград, — подсказал Шубин.

Скороходов промолчал, но Глеб заметил, как легкая усмешка скользнула по его губам.

— Скажите, Скороходов, кто был в той машине, которая подъезжала к вашей караулке незадолго до того, как мы взяли вас в плен? Какая-то большая штабная шишка?

— С чего вы взяли, что в машине сидела большая штабная шишка, как вы выражаетесь?

— Я наблюдал за вами в бинокль. Вы так старательно вытягивались перед автомобилем и так низко наклонялись, чтобы что-то сказать… или, может, выслушать — вам виднее.

Скороходов посмотрел на Шубина и ухмыльнулся:

— Вы правы, это был штабист. Генерал СА Фриц Золенберг.

Глеб заинтересованно посмотрел на него. Неужели повезет, и он узнает от этого самовлюбленного купчишки не только фамилию генерала, но и то, куда этот Золенберг направлялся? Но чтобы не спугнуть удачу, он подавил во взгляде интерес и как можно равнодушнее спросил:

— Дорогу спрашивал или…

— И то, и другое. — Скороходов посмотрел на Глеба, но тот невозмутимо жевал лепешку.

— В Броды, значит, ехал, — понимающе покивал Глеб.

— Может, и в Броды, — усмехнулся Скороходов и снова отвернулся.

— Не хотите говорить? — уже напрямую спросил Глеб после недолгого молчания.

— А не о чем тут говорить, — пожал плечами Скороходов. — Мне позвонили и сообщили, что мимо нашего поста будет проезжать один из замов командующего 13-м армейским корпусом — генерал Золенберг, и мне следует его встретить и указать дорогу на… — Он вдруг замолчал и отвернулся.

— Дорогу куда?

Молчание.

— Послушайте, Скороходов… — снова заговорил Глеб, но пленный его тут же прервал:

— Мне известно не больше, чем вам. Меня просили указать дорогу ко второй линии обороны, и я рассказал, куда надо ехать, чтобы попасть туда. Потом пришли вы, и машина быстро уехала.

— Вас давно перевели офицером в «Галичину»?

— Полгода назад. До этого я служил в Первой венгерской армии, которая сейчас готовится отражать ваше наступление вместе с немцами, — резко и недовольный тем, что ему приходится это говорить, ответил Скороходов. — Что еще вас интересует? — с нескрываемым раздражением спросил он.

— Где располагаются части дивизии СС «Галичина»?

Молчание.

— Вы можете сказать, сколько человек в этой дивизии? — задал другой вопрос Шубин.

— Я их не считал, — усмехнулся Скороходов. — Знаю только, что сейчас основные части дивизии находятся во второй линии обороны. Но где конкретно их решили задействовать — возле самих Бродов или за Бродами, — не могу сказать.

— Интересно. Все вертится вокруг этой второй линии обороны. И Золенберг туда отправился, и дивизия «Галичина» там же расположилась. Вы не знаете, что вообще происходит? Что задумали немцы?

— Нет, не знаю, — ответил Скороходов. — Я всего лишь офицер, которому была поручена охрана моста. Мне не докладывают о планах командования вермахта. Единственное, что я могу добавить к уже сказанному, что в четырнадцатую гренадерскую входят не только украинские националисты, но и поляки, венгры, чехи. Но их немного. И еще — эта дивизия была переброшена в район Бродов в конце июня в распоряжение тринадцатого армейского корпуса. — Он вдруг встал, заложил руки за спину и добавил: — Больше я ничего не знаю, так что можете отводить меня в лесок, как выразился этот ваш командир партизан.

Шубин тоже поднялся и, отряхнув руки и одежду от налипших на них крошек и травы, многозначительно посмотрел на Жулябу. Разведчик кивнул и повел Скороходова. Но не в лес, а обратно в баню.