Когда Шубин вернулся в землянку, его встретили молчаливыми вопросительными взглядами.

— Поговорил? — не выдержал долгого молчания Васильчук.

— Поговорил, — не переставая думать о своем, ответил Глеб.

— И что? Есть какие-то результаты?

— Есть. Надо подумать.

Снова наступила тишина.

Рымарюк чинил перочинным ножиком командирский карандаш Шубина, Одинцов стоял, опершись о стену, и смотрел в пол, задумавшись о чем-то своем, Васильчук мерил шагами небольшую комнатенку — три шага до двери, затем поворот и три шага до стола.

Тишину нарушил вошедший в землянку Клименко, который радостно доложил:

— Все, передал я нашего блаженного тетке Марийке. Теперь пускай бабы… То есть женщины что хотят с ним делают.

— Ты велел его накормить?

— А то! Вы чего такие?

— Какие такие? — усмехнулся Рымарюк.

— Хмурые?

— А чего радоваться-то? — недовольным голосом заметил Васильчук. — Зря только гнали этих пленных в лагерь. Один — пацан зеленый, второй — дурачок, который за харчи на службу к немцу пошел, а венгр и вовсе не венгром оказался, а русским эмигрантом. К тому же идейным. Буржуй чертов! — в сердцах выругался он.

— Не венгр? — удивился Клименко и вопросительно посмотрел на Шубина, желая получить от него подтверждение слов Васильчука.

Глеб молча кивнул, все еще пребывая в размышлениях.

— У тебя что нового? Что тебе этот Блажко рассказал?

— Да ничего он толком и не рассказал, — махнул рукой Клименко. — Говорит, что, когда батьку его убили в стычке с партизанами, то есть с нами, он решил отомстить и записался в «Галичину». Но потом, когда увидел, что немцы используют некоторые части дивизии как карателей против мирных жителей, решил обратно к мамке под юбку вернуться. Чтобы, как он говорит, не брать греха на душу. Ага, сейчас! Его с печи сняли и обратно пинками погнали. Хорошо, что не пристрелили за дезертирство. Отсидел в карцере неделю, а потом его отправили в роту охраны моста.

— Что ты мне тут его автобиографию рассказываешь! — рассердился Васильчук. — Ты лучше скажи, знает он что-нибудь о расположении основных сил его дивизии или не знает?

— А я что говорю? Ни черта он не знает. Он в передовом подразделении и не был ни дня. Откуда ему знать какие-то секреты?

— Тьфу ты, пропасть! — с досадой сплюнул Васильчук и, повернувшись к Шубину, воскликнул: — Глеб, ну ты хоть не томи!

— «Галичину», как я понял, в полном составе немцы на второй линии обороны держат, — ответил Шубин. — Это все, что я смог узнать от Скороходова. Но есть еще кое-что. Михаил, помнишь ту машину, что подъезжала к разъезду?

— Да. Скороходов сказал, кто в ней был? — Одинцов даже встал, заинтересованно глядя на Шубина.

Глеб кивнул.

— Тот, кто нам и нужен — штабной генерал СА Фриц Золенберг. А если быть точным — один из заместителей командующего 13-м армейским корпусом вермахта. Того самого корпуса, в распоряжении которого находится сейчас дивизия СС «Галичина».

Васильчук вопросительно посмотрел на разведчиков. Он понял, что Глеб не все сказал ему о том задании, которое получил от своего командования.

— А ну-ка, ребятки, выйдите и полюбуйтесь на природу, — обратился он к Рымарюку и Клименко, которые тоже с интересом слушали диалог Шубина и Одинцова.

Оба партизана нехотя подчинились приказу командира.

— Я так понял, что информация о «Галичине» — это не основное ваше задание? — обратился Васильчук к Шубину. — Нужна наша помощь, капитан?

— Помощь пока не нужна, — ответил Глеб. — Но надо, чтобы ты с нами отправил пару толковых бойцов. Они мне нужны, чтобы нам потом не возвращаться к тебе обратно. Мы их снабдим сведениями, которые ты, а вернее, радист Сапрыкин потом должен будет передать по назначению. А у нас с ребятами будет к немцам еще одно важное дельце.

— Так, может, вам лишние руки не помешают? — заметил Васильчук.

— Спасибо, конечно, Тарас, за предложение, но чем нас будет меньше, тем лучше. Мы справимся, — улыбнулся Шубин.

— Тебе виднее, — кивнул Васильчук. — Когда хотите идти?

— Времени у нас в обрез, а потому через часок, когда окончательно стемнеет, и пойдем, — ответил Глеб. — Кого нам с собой даешь?

— Да бери кого хочешь. Ты моих ребят уже и сам всех знаешь. А некоторых и в деле видел. Бери кого сам посчитаешь нужным. Кроме командиров, конечно.

— Хотел Клименко взять, ну да ладно. Тогда давай мне Герася Швайко и Костю Берегового. Они парни молодые, шустрые, с заданием легко справятся. Да и чего там справляться — одна нога там, вторая здесь. Главное, чтобы те сведения, которые они принесут, вы сразу же нашим передали.

— Передадим. Было бы что передавать, — заверил Васильчук. — Идите, ужинайте и отдыхайте. Времени у вас и так в обрез, как я понимаю.

Все вышли на улицу. Вечерние сумерки ложились под деревьями темными густыми тенями. Неподалеку от штабной землянки сидели и тихо о чем-то разговаривали с Клименко и Рымарюком разведчики. Тут же сидел и Микола Яценюк. Завидев Шубина и Одинцова, все встали и, отряхнувшись от налипших травинок и мусора, построились в ожидании приказа командира. Васильчук подошел к Клименко и попросил его сходить за Герасем и Костей. Тот без лишних вопросов ушел выполнять просьбу.

— Что это вы выстроились? Команды вроде не было, — спросил Шубин Зеленчука.

— Так ведь идти, наверное, надо, — неуверенно ответил тот.

— Надо, — согласился Шубин. — Вот через час и пойдем. Не ели еще?

— Нет, ждали, когда выйдете.

Глеб обернулся и позвал Васильчука:

— Тарас! Мне бы ребят покормить…

— Идемте со мной. Попробуем чего-нибудь найти пожевать. После этой бомбежки в лагере сам черт ногу сломит. Но вроде наши женщины общую кухню в порядок почти привели. Кухня на войне — это первое дело. Без харчей и война не война, — тараторил Агей, вышагивая впереди разведчиков.

— Быстро вы восстанавливаетесь, — заметил Одинцов, осматриваясь по сторонам.

И вправду прошло только несколько часов, а хаос, который царил в лагере после налета, был уже практически ликвидирован. Лишь кое-где еще были видны разбросанные по земле остатки разбитых и покореженных взрывом и огнем предметов и вещей от нехитрого лагерного быта. Ну и воронки от мин — куда же их денешь?

Конечно, до полного порядка на кухне, то есть до того порядка, который наблюдал Шубин в свой первый приход в отряд, было еще куда как далеко. Стол и две скамьи, на которых обычно трапезничали некоторые жители партизанского лагеря (в основном старики и дети, оставшиеся без родителей), сгорели.

— Хорошо хоть печь цела осталась. Да и мясо неожиданно образовалось. Одну кобылу не успели в лес увести — убило ее взрывом. Вот похлебку с ее мясом и картошкой наварили, чтобы добро не пропадало, — заметила тетка Марийка, ставя на стол перед разведчиками котелок с варевом и кринку с молоком.

— Ты, мать, молоко прибереги для ребятишек, — сказал Шубин, отдавая обратно кувшин. — Нам и супу достаточно будет.

Ели молча. Никто не расспрашивал Глеба, куда они пойдут и какое задание им надо будет выполнять. Знали — придет время, и командир сам все расскажет. Поставит перед ними, так сказать, боевую задачу. Пока ели, Глеб обратил внимание на одиноко стоявшую неподалеку фигурку подростка. Это, конечно, был Теткин. Он наблюдал за обедающими разведчиками, не решаясь подойти ближе.

— Теткин! Володя! — позвал Глеб. — Ты чего там торчишь как столб? Есть хочешь? Иди к нам!

Чуть помедлив, парнишка нерешительно подошел.

— Садись, — подвинулся, освобождая для него место, Глеб.

— Я ел уже, не голодный, — сказал Володя, но рядом все-таки сел, опустив при этом голову.

— Ты чего такой хмурый? — поинтересовался Зеленчук.

— Так… — нехотя ответил Володя и, подняв голову, нерешительно посмотрел на сидевшего напротив него Миколу Яценюка.

Микола, нахмурившись, ел, стараясь не встречаться с мальчиком взглядом. Глеб посмотрел сначала на одного, потом на другого и, понимающе кивнув, сказал:

— Все никак не помиритесь.

— Мы и не сварылыся, щоб мырытыся, — ворчливо заметил Микола.

— А если не ссорились, то чего оба такие надутые, как индюки?

— Дядька Микола на меня в обиде, что я без его спросу в отряд пришел и хочу остаться, — объяснил Володя.

— А ты точно хочешь остаться? — поинтересовался Глеб.

— Хочу, — твердо заявил Теткин, и на его лице появилось упрямое выражение, красноречиво говорящее — мол, как ни отговаривайте, а все равно останусь.

— Ну, так в чем проблема? — Шубин посмотрел на Миколу.

Яценюк продолжал есть, не поднимая глаз на Глеба и Володю. Остальные разведчики с неподдельным интересом наблюдали, чем закончится эта история: примирением двух хотя и не родных, но и не чужих друг другу людей или окончательным разрывом.

— Послушай, Микола, — после некоторого молчания заговорил Глеб. — Я знаю, что Володя для тебя много значит. Думаю, что и сам он об этом прекрасно знает. И ты для него тоже не пустое место, это факт. Так, Теткин?

— Так! — с жаром согласился Володя. — Для меня дядька Микола как… — Он на секунду запнулся, но затем твердо продолжил: — Как отец родной. Вот как. Он мне жизнь спас.

Было видно, что слова мальчика, сказанные с искренностью и благодарной нежностью, задели Миколу. Он перестал жевать и замер, долго не поднимая взгляд, а когда поднял, глаза его блестели. Было видно, что он едва сдерживает свои чувства.

— Як батько… — выдавил он из себя, помолчал, а потом спросил со все еще не ушедшей до конца обидой в голосе: — Як я как батько, то чому ты не слухаэш мене? Чому не хочеш повернутыся разом зи мною?

— Так как же я могу?! — воскликнул Володя. — Как я могу вернуться с тобой обратно, если я уже у гвардии полковника Соколовского отпросился к партизанам! Получается, я в его глазах буду как тот блудливый пес, который убегает из дому, а потом возвращается обратно с поджатым хвостом! Я хозяин своему слову или не хозяин? Не могу же я сначала говорить одно, а потом взять и передумать только потому, что… Потому… — Володя не договорил и, выскочив из-за стола, убежал. За столом повисло молчание. Все смотрели на Миколу, но тот молчал, хмуро уставившись перед собой на то место, где только что сидел парнишка.

— Вин правый, — наконец выдавил из себя Яценюк. — Це я дурень. — Он встал и решительно направился в ту сторону, куда убежал мальчик.

— Ну вот и помирились, — заметил Жуляба. — Как пить дать вернутся оба в обнимку.

Никто в этом и не сомневался. Даже тетка Марийка, которая с волнением наблюдала за всей этой сценой со стороны.

Но через полчаса Микола вернулся один, без Володи. Все уже поужинали и приводили в порядок оружие, складывали в свои сидоры нехитрые запасы еды, которые выделила им тетка Марийка. Едва Микола подошел к ним, все оставили свои занятия и уставились на него.

— Та що вы турбуетеся? Все добре, — улыбаясь, сказал Микола.

Все вздохнули с облегчением и заулыбались в ответ.

— Как же нам не беспокоиться, — заговорил Энтин, который обычно был молчуном. — Небось, ни ты, ни Володя Теткин нам не чужие. Мы одна семья или не одна?

— Одна, — подтвердил Микола.

— Ну и как мы можем за вас не переживать?

— Что решили-то? — поинтересовался Жуляба.

Вместо Миколы ему ответил пожилой Егор Малкин:

— Чего ты, Андрюха, прицепился к человеку? Это их личное, так сказать, семейное дело, что они там решили. Тебе ведь сказали, что все хорошо, а подробности тебя не касаются. Нечего совать любопытный нос куда не следует.

— Много ты, Егор, понимаешь, — беззлобно огрызнулся Жуляба. — Я ведь не из праздного любопытства интересуюсь, а потому как переживаю за обоих.

— Все переживают, — заметил Малкин. — Только молча. Один ты всегда хочешь все подробности знать. А ты знаешь, что такой, как ты, любопытной Варваре…

— Ага, знаю, можешь не продолжать, — отмахнулся от наставлений Егора Жуляба.

⁂

Через полчаса, когда на лагерь опустилась темнота июльской ночи, пятеро разведчиков во главе с Глебом Шубиным, распрощавшись с партизанами, отправились на задание, после которого им предстояло вернуться обратно в расположение своей армии.

Кроме разведчиков и двух молодых партизан, посланных Васильчуком, с Глебом уходил из отряда и Микола Яценюк. Тяжело было Миколе расставаться с Володей Теткиным, которого он уже считал почти своим сыном. Но, с другой стороны, он понимал, что дети на войне взрослеют раньше, чем в мирное время, и в шестнадцать лет они независимо от мнения взрослых уже сами вольны определять свои судьбы. Немало таких вот подростков, как Володя, уходили на войну, приписывая себе года, или просто сбегали на фронт. Многие из вчерашних мальчишек воевали не только в рядах Красной армии, но и в тылу врага — в партизанских отрядах, в городском подполье.

— Ты как, Микола? — спросил Глеб, подходя к Яценюку, который шел с подавленным видом, чуть отстав от основного отряда.

— Ничого, все добре, товарыщ капитан, — ответил радист. — Писля наступу домовылыся зустритыся.

Шубин немного помолчал, потом сказал:

— Хорошо, если после наступления будет такая возможность — встретиться вам с Володей. Но ты ведь и сам понимаешь, что всякое может случиться…

— Розумию и готовый до цього. На то и вийна… — вздохнул Микола.

Глеб дружески прикоснулся к плечу радиста и хотел еще что-то сказать в утешение, но передумали, прибавив шагу, ушел вперед. Иногда слова остаются только словами, ничего не несущими в себе, кроме того, что принято называть сотрясением воздуха. А воздух зачем сотрясать? Он понимал, что только время сможет расставить все точки над i и сказать свое последнее слово в любой жизненной ситуации.

К месту расположения второй линии обороны немцев решили идти напрямик — через болото, срезав таким образом дорогу километров на пять-семь. Герась Швайко, знавший эту местность как свои пять пальцев, вместе с Энтиным и Зеленчуком шел на несколько метров впереди остальных разведчиков и показывал дорогу. Глеб невольно старался держаться подальше от Герася, чтобы не встречаться с ним взглядами. И не потому, что ему не нравился этот симпатичный украинец. Вовсе нет. Наоборот, Шубин проникся к нему даже некоторым уважением. Хотя Герась и был молод, но таилась в нем какая-то сила и мудрость, которая может быть только у тех, кто прошел в жизни большие испытания и преодолел их с достоинством. Дело было не в Герасе, а, возможно, в самом Шубине, вернее, в его отношении к жене Герася Лесе.

Когда уходили из отряда, Леся не пришла провожать мужа, хотя Шубин и надеялся, что увидит ее хотя бы еще один раз и взглядом попрощаетсяс ней. Теперь же, когда они все дальше и дальше уходили от лагеря, он мысленно возвращался к образу Леси и вспоминал ее красивые темные, как спелые вишни, глаза, тонкие брови, густые волосы… И улыбку — мягкую и нежную, похожую на улыбку святой на иконе, которую он однажды видел где-то, около какой-то полуразрушенной церквушки. Глеб уже не помнил, где находилась та церквушка и при каких обстоятельствах он очутился внутри нее, но улыбка и глаза той неведомой святой, что была мастерски выписана неизвестным иконописцем на куске дерева, запомнились ему навсегда. И Леся напоминала ему эту святую. Чем, почему? Он и сам этого не знал. Ведь они были совершенно не похожи — Леся и та святая. Разве что улыбкой — доброй и какой-то мученически светлой, идущей словно бы изнутри, из глубин души.

«А может, все-таки мы неправы, — вдруг пришла к Шубину неожиданная мысль, — и она, душа, все-таки есть в нас. Ведь что-то внутри нас болит и что-то радуется, когда мы испытываем различные чувства. И это что-то явно не относится ни к одной из наших частей тела и ни к одному из органов. Хотя иногда болит так, что кажется — еще немного, и сердце разорвется на части. Но оно не разрывается. А значит, дело не в сердце».

— Товарищ капитан, — к Глебу подошел Костя Береговой. — Разрешите обратиться?

— Давай, — вышел из задумчивости Шубин.

— Скажите, а я точно не могу с вами вернуться в расположение наших частей? Нет, мне, конечно же, старший лейтенант Одинцов объяснил, что к чему и почему мне лучше у партизан остаться. Но вы же меня после того разговора, можно сказать, в деле видели, и сейчас вот вместе на задание идем… Может, вы как-то можете за меня поручиться? Ну, перед особистами, я имею в виду. Вот, мол, Костя Береговой, наш человек, не предатель какой-нибудь. Он надежный человек и Родину никогда не предавал и не предаст. Ведь если бы вы мне не доверяли, вы ведь меня наверняка с собой сейчас на задание не взяли. Так?

— Так, Костя, так, — согласился Шубин. — Но одно дело — я тебя взял на задание в тылу врага, а совсем другое — когда ты окажешься на передовой. Тут, в лесу, я командир, и я решаю, надежный ты боец или нет. Вся ответственность за тебя лежит полностью на мне. А там, на передовой, меня никто слушать не станет. Там я не компетентен в решении каких бы то ни было вопросов. У меня у самого там командиров столько, что и не пересчитать. Я, конечно, могу быть вызван в качестве свидетеля, если будет такая надобность. Но что я могу о тебе сказать? Ведь я тебя и знаю-то всего несколько дней. Другое дело, если за тебя поручатся Васильчук, Клименко и остальные партизаны, с которыми ты два с лишним года плечом к плечу бил фашистскую нечисть. Чувствуешь разницу?

Костя молчал, видимо, обдумывая слова Шубина, но через какое-то время все-таки вынужден был согласиться с ним.

— Наверное, вы правы, — сказал он. — Ну что ж, и в партизанском отряде можно сражаться с гадами. Просто я надеялся, что, вернувшись в свою часть… или в любую другую, неважно, я смог бы принести больше пользы. Вот пойдете вы дальше — в Польшу, потом в Германию, на Берлин. А я что, останусь и буду топтаться на одном месте? Какая может быть польза от партизан в тылу наших же войск? В тылу противника есть польза. Ну а потом, когда немцы будут отброшены и…

— Я понял, что тебя беспокоит, — прервал его Шубин. — Не переживай. У вас после того, как мы погоним немцев, будет еще немало работы. Вашей задачей будет не допустить сформироваться теперь уже в нашем тылу бандам националистов и поляков. Ты думаешь, что с немцами уйдут и все те, кто желает, чтобы Западная Украина снова вернулась под господство польских панов? Или успокоятся те, кто в свое время мечтал о так называемой независимой Украине? УПА, ОУН, бандеровцы, Армия Крайовы… Как бы они себя ни называли, на самом деле все они желают только одного — прибрать к рукам независимость Украины и использовать ее людей и ресурсы для своей наживы и обогащения. Так что забот отряду Васильчука и после ухода немцев хватит. А значит, и тебе найдется дело.

Береговой снова задумался, а к Глебу подошел Энтин.

— Все, дошли до болота. — Он посмотрел вверх и, покачав головой, добавил: — Темень, хоть лбом об нее бейся. Облака все небо закрыли. Ни звезд, ни луны не видно. Герась говорит, что придется нам хотя бы один факел зажигать, иначе не пройдем по топи.

— До немецких позиций еще далеко, поэтому мы можем не один, а три факела смастерить. Было бы только горючее.

— Есть у нас горючее, — заметил Береговой. — Васильчук с Герасем все предусмотрели. — Он протянул Энтину солдатский походный котелок. — Вот, тут керосину хватит и на десять факелов.

— А я-то думаю, почему от тебя как от керосиновой лавки воняет, — усмехнулся Глеб. — Хотел спросить, да задумался, а потом ты меня своим вопросом с толку сбил, я и забыл, что хотел сказать. Так что же мы ждем? Давайте, ищите палки подходящие. Нам и слеги надо бы найти, чтобы по болоту перебраться на ту сторону.

— Слеги мы с Герасем и лейтенантом уже на всех нарезали по дороге, — сказал Энтин. — Они сейчас все у Жулябы. А вот на факелы надо бы тряпок где-то раздобыть. Малкин! — позвал он, обернувшись. — Егор! У тебя, случайно, еще одних запасных портянок не найдется в сидоре?

— Я что, четыре ноги, как конь, имею? — подошел на его зов Малкин. — Нет у меня больше запасных портянок. А свои не дам. У меня ноги и так стертые до кровавых мозолей. Сапоги на размер меньше достались, вот и мучаюсь…

— Ладно, не ворчи, — добродушно успокоил его Энтин. — Я ведь просто так спросил. Ты у нас мужик запасливый, вот и подумалось — а вдруг…

— Придется кому-то пожертвовать портянками, — вздохнул Шубин и, усевшись на траву, стал стягивать сапоги. — Начнем с меня.

— Давайте так, товарищ капитан, — рядом с Шубиным сел Жуляба. — Вы портянку с одной ноги выделите, и я одну. А вторую порвем пополам и на обе ноги поделим. Все не босиком ноги в сапог впихивать.

— И мою одну онучу визьмите, — сел рядом с ними и начал разуваться Микола.

Сделали три факела, привязав их веревками к слегам. Остальные слеги раздали.

— Я першый пиду, — заявил Микола, выступая вперед и забирая у Глеба слегу с факелом. — А Герась нехай в середыне йде.

— Тогда снимай рацию и давай ее мне, — решительно потребовал Жуляба.

Микола возражать не стал, передал зачехленную рацию Андрею, и двинулись: первым Микола, за ним Береговой и Жуляба, потом Зеленчук и Герась, следом за ними шли Одинцов, Энтин и Малкин. Глеб пошел замыкающим. Он шел и думал: «Вот девять человек пробираются ночью по топкому и опасному своими трясинами урочищу, и ни один из них не знает, что ждет его впереди и вернется ли он обратно. Все ли вернутся или только какая-то малая их часть останется в живых? Да, вопрос… Но задание, важное для нашего командования, должно быть выполнено любой ценой. Тут без рассуждений. Даже если живым останется кто-то один из нашего отряда, он будет обязан доставить генерала Золенберга в штаб армии. Кровь из носу, как говорит гвардии полковник Соколовский, но обязан…»