Когда перевалило за полдень и солнце начало неимоверно припекать, прорываясь своими острыми, как жало пчел, лучами даже через густую листву, решили сделать привал.

— Скоро мы дойдем до следующего хутора? — поинтересовался Клименко у Шубина. — Я этой дороги не знаю. Она в стороне от территории, которую наш отряд контролирует.

— Часа два еще идти, — прищурившись на солнце, ответил Глеб. — Но мне бы не хотелось на этот хутор заходить, — добавил он, устало опускаясь на траву под кроной развесистого клена. — Думаю обойти его стороной, не выходя из леса.

Клименко сел с ним рядом.

— Плохие воспоминания? А Герась Швайко, наоборот, уговаривает меня туда зайти. Говорит, что ему надо обязательно на этот хутор завернуть. У него там племянники-сироты остались с бабкой. Но та бабка, по его словам, самая настоящая ведьма. Это ведь она вас отравить хотела?

— Она, — кивнул Шубин, доставая из вещмешка нехитрую снедь и флягу с водой. — А не хочу туда заходить потому, что я мать этих ребятишек от пули не уберег. Как мне им в глаза теперь смотреть, не знаю.

Клименко помолчал, тоже доставая свой паек и воду, а потом сказал:

— Не вини себя, капитан. Война, она сволочь такая — не разбирает, кого убить, а кого живым оставить. Малые дети у нее в расчет не берутся. Если бы было по-иному, разве бы осталось сейчас столько детишек сиротами, и наоборот — матери-сироты, чьих детей убивали? Нет на войне места для справедливости. Если бы сестра Герася осталась жива, тогда ты, может быть, не сидел под этим деревом, а лежал вместо нее в лесу непохороненный. Она ведь вас предать хотела, на растерзание в руки своего муженька-бандита и его брата ваш отряд отдать пыталась. А ты ее жалеешь.

— И ее жалею, и детей, которые остались без матери, — ответил Шубин. — Этим мы, Иван, и отличаемся от фашистов: для нас каждая смерть — будь то смерть женщины, или ребенка, или старика — всегда мучительно больно. Это для оккупантов и их шакалов-националистов нет разницы, кого убивать. Они и есть сама смерть, которая жалости не знает и косит всех подряд. А мы с тобой — жизнь. Потому и умеем жалеть. А раз умеем, то обязаны жалеть даже тех, кто по неразумению и недалекости ума своего готов на предательство или даже убийство.

— Ты еще скажи, что тебе фрицев жалко, — покосился на Шубина Клименко.

— Не скажу, — улыбнулся Глеб. — Этих жалеть не стоит. Они к нам с мечом пришли, от меча и погибнут, как говорил когда-то русский полководец Александр Невский в одноименном фильме. Смотрел такой фильм, Иван?

— Смотрел. Великий был полководец. Правильные слова говорил.

Дальше оба ели молча, занятые своими думами. Затем Глеб вдруг спросил:

— Герась, что же, говорил, что хочет забрать ребятишек у старухи?

— Говорил, — кивнул Клименко. — Потому и хочет заехать на хутор. По его словам, если напрямую через поле и через хутор двигаться, то путь до нашего отряда намного короче будет.

— Прав Герась, так действительно будет ближе, — согласился Глеб и снова задумался.

— Так если ближе, зачем нам тогда время на обход терять и крюк по лесу давать? — не унимался Клименко.

— Тоже правильно, — вздохнул Шубин и, тряхнув головой, решительно добавил: — Ладно. Пойдем через хутор, заберем у старухи детей. Я думаю, что им у вас в отряде будет лучше, чем с полоумной старухой. Лучше под присмотром родного дядьки и… Леси, — добавил он с запинкой.

— От и добре, — улыбнулся Клименко. — У нас им точно лучше будет. Леся у нас хотя сама пока бездетная, но с малышами, что без родителей остались, управляться умеет не хуже опытной мамки.

— У вас в отряде и сироты есть? — удивился Глеб. — Я думал, что все дети при матерях.

— Есть, — горестно покивал головой Клименко. — И их уже по другим семьям разобрали. Герась с Лесей тоже двоих взяли в свою землянку.

— Не знал… — пробормотал Шубин и повернул голову в ту сторону, где, как он заметил, сидели Леся и Герась, поэтому не заметил, с каким интересом посмотрел на него Клименко.

— Она многим нравится, — негромко сказал Иван.

— Что? — задумчиво посмотрел на него Глеб.

— Я говорю, что Леся наша многим нравится. Красивая.

— Да, красивая девушка, — кивнул Глеб и отвел глаза в сторону.

— А ты не женат? — спросил Клименко.

— Нет, — коротко ответил Шубин и, давая понять, что не готов обсуждать и развивать эту тему дальше, встал. — Пойду пройдусь, — сказал он и медленно направился в сторону, противоположную от расположившихся на отдых бойцов.

— Куда это наш капитан такой хмурый направился? — подходя к Клименко и садясь рядом с ним, спросил Энтин.

— Погулять пошел, — ответил Клименко и предложил: — Давай покурим, что ли?

— Давай. Если есть что покурить и если тебя угощают, то грех отказываться, — немного подумав, ответил Энтин и добавил, словно бы извиняясь: — Обычно я на задании не курю. В разведке курить — только себе и другим вредить. И чтобы не соблазняться лишний раз, никогда на задание курево с собой не беру. Но если кто угостит, вот как ты сейчас, и когда нет опасности выдать свое присутствие, я всегда «за».

Свернули и закурили по «козьей ножке». Табак был, конечно, не первый сорт, но зато такой крепкий, что Энтин даже закашлялся.

— Эх, — крякнул он, — ну и дерет!

К ним подошел Егор Малкин и попросил его:

— Виталий, оставь на пару затяжек. Я, как поем, меня всегда курить тянет. Иной раз сил нет, как хочется.

— А ты, Егор, не ешь, и курить не будешь хотеть, — рассмеялся подошедший к ним Жуляба.

— Тебе, Андрюха, хорошо рассуждать и смеяться, ты ведь не куришь, — вздохнул Малкин. — А я как с четырнадцати лет втянулся, так бросить никак не могу.

— А ты пробовал? — поинтересовался Энтин, протягивая разведчику цигарку.

— Пробовал, и не раз, — с жадностью затянувшись, ответил Малкин. — Но как только я принимаю решение бросить курить эту гадость, так сразу же жизнь становится такой поганой, что и не захочешь, а снова закуришь…

— Все, хватит отдыхать, поехали, — махнув рукой, скомандовал Шубин, вернувшись на поляну. — Жуляба, Энтин, Малкин — идите вперед. Мало ли что ближе к жилому хутору может случиться, вдруг в этих местах бандеровцы или бульбовцы обосновались…

Тихие разговоры тотчас же прекратились, и все стали быстро собираться в дорогу. Шубин краем глаза наблюдал за Лесей и Герасем, по-доброму завидуя молодому украинцу и в очередной раз прогоняя от себя надежду, что когда-нибудь эта женщина станет его женщиной.

Когда до хутора оставалось не больше километра, к двигавшемуся в его сторону обозу быстрым шагом вернулся Жуляба и скороговоркой доложил Шубину:

— Что-то неладное на хуторе творится. Энтин и Малкин остались понаблюдать, а я вернулся предупредить. Останавливай отряд, командир!

— Что именно неладное, толком можешь объяснить? — с беспокойством спросил Шубин, поднимая руку и давая знак остановиться.

— Толком не получится, — махнул рукой разведчик. — Только вот корову хозяйскую мы убитой нашли неподалеку от того луга, по которому до хутора в прошлый раз шли. Кто-то ей горло перерезал и бросил труп гнить. Странно это все.

— Странно, — нахмурившись, согласился Шубин. — Корова для старухи с детьми — первая кормилица. Бабка эту корову всю оккупацию, можно сказать, берегла. Пойдем, посмотрим, что там случилось, — сказал он и решительным шагом направился навстречу Клименко, который уже спешил к нему, почуяв неладное.

За Клименко мельтешила фигура Герася Швайко. Его внимание, по всей видимости, тоже привлекло торопливое возвращение Энтина и приказ Шубина остановиться.

— Что случилось? — спросил Клименко, подходя к Глебу.

— Сам пока не знаю, но мои ребята на выходе из леса наткнулись на труп коровы. Кто-то перерезал ей горло.

— Думаешь, что на хуторе немцы объявились? — с беспокойством спросил Клименко.

— Вряд ли немцы стали бы корове горло перерезать, — покачал головой Глеб. — Они скотину или в часть на мясо унесли бы, или, если в засаде сидят и партизан дожидаются, вообще бы не трогали. Такие штуки ради развлечения вытворять не стали бы.

— Бандеровцы? — немного помолчав, предположил Клименко, но Шубин снова отрицательно покачал головой.

— Тоже вряд ли. Ладно, ждите тут, мы с ребятами пойдем и посмотрим, что к чему.

— Я з вамы, — решительно шагнул из-за спины Клименко Герась.

Глеб хотел было возразить, но передумал. Все равно ведь парень ослушается и пойдет если не с ним, то следом за ним. Так уж лучше пускай под присмотром будет, а то один-то, без поддержки, сгоряча натворит чего-нибудь. Или себя погубит, или, что еще хуже, остальных. Он молча кивнул Швайко, и оба поспешили следом за Жулябой.

— Вот она, корова, — указал на труп животного Жуляба.

Глеб внимательно осмотрел его и задумался. Корова была привязана веревкой к дереву. Причем так плотно, что, когда падала уже мертвым грузом, зацепила рогом за кору и ободрала ее, проделав глубокую борозду. Коровье горло было не просто перерезано, а буквально искромсано, словно у того, кто убивал, не было сил с одного раза достать лезвием до артерии и ему пришлось полосовать шею коровы до тех пор, пока кровь не стала бить фонтаном.

Глеб посмотрел на Герася и спросил:

— И что ты скажешь по этому поводу? Кто, по-твоему, мог убить корову? И зачем?

— Не знаю, — ответил парень. — Але думаю, що стара сама могла ее заризаты.

— Я тоже так считаю, что старуха ее прикончила, — сказал Глеб. — Вон как горло ей искромсали. Явно не мужик действовал. Деревенские мужики с первого раза по артерии попадают, и вообще…

Договаривать не было нужды, и так всем было ясно, что корову убил кто-то слабый, у кого не было сил, а может, и сноровки убить ее с первого раза.

— Треба йты на хутир. Там диты, — поторопил Шубина Герась и хотел было направиться напрямик через луг, но Глеб остановил его, взяв за рукав:

— Погоди. Не стоит идти открыто, мало ли кто на хуторе может быть чужой. Пойдем в обход.

— Довго в обхид, — возразил Герась и дернулся, чтобы сделать по-своему, но Глеб снова решительно схватил его за руку.

— Не дури! — прикрикнул он. — Если дети живы, то мы их чуть позже заберем. Какая разница? А если нет, тогда тем более торопиться не стоит… Я хорошо понимаю твои чувства, но мы не можем рисковать понапрасну и сорвать тем самым и нашу операцию, и наступление наших войск, — жестко добавил он.

Герась тяжело вздохнул и отвел глаза, признавая правоту слов Шубина.

Глеб приказал Жулябе и Малкину оставаться на месте и наблюдать за лугом.

— Если не вернемся через час, возвращайтесь к Клименко и идите с обозами в обход хутора, — добавил он и поспешно скрылся в кустарнике.

Следом за ним заторопились и Герась с Энтиным. Минут двадцать они шли по лесу, не рискуя выйти на открытое пространство перед хутором. И только когда до ближайших хозяйственных построек оставалась пара сотен метров, Шубин, предварительно осмотрев двор хутора в бинокль, решился выйти из-под защиты деревьев.

Бегом они преодолели расстояние до сарая и, спрятавшись за его стенами, затаились. Вокруг было тихо. Не слышно и не видно было и черного пса, который в прошлый раз так недружелюбно встретил разведчиков.

— Что-то уж очень тихо, — прошептал в самое ухо Глебу Энтин.

Шубин выглянул из-за сарая и посмотрел в сторону сеновала, где обычно прятался черный пес. Но никакого пса и вообще никого он не увидел, хотя ворота в сенной сарай и были отворены.

— Герась, оставайся пока тут, а мы проверим пристройки, — приказал он и многозначительно посмотрел на Швайко. — Смотри в оба. В случае чего прикроешь нас. Понятно?

Герась кивнул, и Шубин с Энтиным выбежали во двор. Энтин побежал к сеновалу, а Глеб заглянул в сарай, который тоже был открыт и, как он и ожидал, пуст. Шубин посмотрел в сторону Энтина. Тот как раз в этот момент скрылся в глубине сеновала, но почти тотчас же выглянул и, отыскав взглядом Глеба, махнул ему рукой, подзывая к себе.

Шубин огляделся и бегом перебежал от сарая к сеновалу.

— Что у тебя? — спросил он, уже догадываясь по специфическому запаху, что мог обнаружить на сеновале Энтин.

— Старуха, — коротко пояснил тот и указал в глубь постройки.

Свет из открытых ворот освещал только центральную часть сеновала, на остальном пространстве царил полумрак. Глеб не сразу заметил в глубине сенника тело старухи, висевшее довольно высоко от пола. Если бы не сильный трупный запах, который шел с той стороны, он и вовсе не заметил бы ее. По всей видимости, старая женщина поднялась сначала по лестнице на верхний настил, который использовали летом как спальное место, добралась до потолочной балки, привязала к ней веревку и… повесилась на ней…

— Теперь понятно, почему она решилась убить корову, — заметил Глеб.

— Понятно, — эхом отозвался Энтин и добавил недоуменно: — Неясно только, отчего эта старая ведьма сама в петлю полезла.

— Тут-то как раз все ясно и понятно, — ответил Шубин. — Утром она хватилась невестки и подумала, что та ушла к своему мужу на болото. Но, не дождавшись ее к вечеру, сама отправилась к мужу и сыновьям. А там…

— А там все убитые лежат, — закончил Энтин. — Но все равно не понимаю, у нее ведь двое малых внуков на руках. Зачем же их одних оставлять, если самой жить без сыночков и мужа невмоготу?

— Не знаю, — пожал плечами Глеб. — Может, надеялась, что их потом кто-нибудь найдет да заберет с хутора? Хотя кому тут в этой глухомани быть? Никаких сел и других хуторов поблизости нет.

Он шагнул в сторону висящего тела и остановился. Под ногами висевшей старухи лежало что-то темное и… Глеб вздрогнул и отступил на шаг. На него из темноты смотрели две светящиеся точки глаз. Послышалось тихое, предупреждающее рычание, больше похожее на ворчание, чем на грозный рык. Это был Черныш. Пес лежал неподвижно, положив голову на передние лапы. По всей видимости, обессиленный от голода и обезвоживания, он уже не мог даже поднять голову, а не то что кинуться на непрошеного гостя.

— Ты глянь, какой преданный пес, — удивленно заметил Энтин. — Старуха уже дня три как висит, а он от нее не отходит, хотя и видно, что и сам скоро сдохнет от голода.

— Черт с ним и со старухой тоже. — Шубин, торопливо развернувшись, направился к выходу. — Меня сейчас больше интересуют дети. Надо идти в дом. Похоже, что на хуторе никого из чужих нет. Но где дети и живы ли они?

Вышли на двор, и Глеб, уже не скрываясь, позвал Швайко. Рассказал ему о старухе, и вместе они поспешили к дому. Герась опередил Шубина и Энтина, но в дом сразу попасть не смог — дверь была заперта.

— Заперто изнутри, и это обнадеживает, — заметил Глеб. — Значит, в доме кто-то есть… Погоди, Герась, не ломай пока дверь. Этим ты только напугаешь детей, — остановил он Швайко. — Постучи в окно и позови их. Если живы, то сами откроют. А не откроют, тогда и выломаем.

Герась постучал в окошко и позвал:

— Васылынка, открой дверь. Это дядька Герась пришел вас с Дмытрусем забрать к себе.

В ответ тишина. Герась снова постучал и уже громче повторил свою просьбу. И опять из дома никто не ответил.

— Треба ламаты двери, — с тревожным волнением в голосе сказал он и снова поднял брошенный им наземь топор.

— Погоди, — остановил его Глеб, — кажется, в хате кто-то зашевелился.

Они снова прислушались и теперь уже явственно различили, как в доме что-то сначала загремело, а потом звякнуло.

— Васылыночка, видкрый двери, горлиця моя! — радостно воскликнул Герась и, прильнув лицом к оконному стеклу, попытался рассмотреть, что делается в хате.

К окошку с обратной стороны приблизилось личико девочки лет семи. Увидев Герася, она громко ойкнула и поспешила к дверям. Шубин и Энтин отступили, пропуская Герася. Дверь отворилась, и на пороге появилась бледненькая, исхудавшая девочка. Она кинулась на руки к Герасю и, прильнув к нему, горько расплакалась.

— Мамка згынула, а бубуся рукы на себе наклала, — приговаривала она сквозь рыдания. — Страшно так, дядечко…

— Ничого, дытынко, ничого, Васылыночка. Все тепер добре буде. Де братык твий? Де Дмытрусь? — гладя девочку по головке, приговаривал Герась.

Потом внес девочку в дом, огляделся и позвал:

— Дмытрусь!

На печи кто-то тихо зашевелился, но на голос Герася не отозвался. Энтин, который вместе с Шубиным тоже вошел в хату, заглянул на лежанку.

— Жив хлопчик! — обрадованно заявил он, осторожно снимая с печи маленькое тельце четырехлетнего братика Василинки. — Ох ты ж, господи! Совсем малец ничего не весит, старуха, видать, голодом детей решила заморить.

— Васылыночка, вы ж йисты хочете, сиротынки мои, — приговаривал Герась, вынося девочку обратно из хаты.

Энтин вышел следом, держа на руках совсем обессилевшего от голода мальчика. Шубин задержался ненадолго в доме, обошел горницу, заглянул в тот самый чулан, где некогда стояли банки с соленьями и хранились другие продукты. Потом вышел на крыльцо и открыл свой вещмешок, который он почему-то так и не снял, когда торопливо уходил из обоза, достал из него кусок хлеба, воду и, немного подумав, банку тушенки. Протянул хлеб и флягу с водой Герасю:

— Вот, дай им по глотку. Из колодца мы набирать не будем. Кто знает, вдруг эта старая ведьма воду в нем потравила напоследок. Хлеба сразу много не давай. А мальцу надо размочить хлеб в воде, иначе желудок после голодовки не справится.

— У старухи же полно было всякой еды и в чулане, и на огороде, — вспомнил Энтин. — Ладно, корову она убила, но ведь ребятишки могли бы и что-то еще в доме съестного найти. Не понимаю, почему они так отощали за эти четыре дня, что нас тут не было?

— Пусто все в чулане, — мрачно ответил Шубин. — Куда старая все харчи девала, я не знаю. Может, в отхожее место или в колодец все, что было, скинула. Мы ведь не смотрели. Да и что толку сейчас искать? Она явно сделала все, чтобы детям ничего съестного не оставить. Корову в лес свела и зарезала, сама повесилась, а внуков решила голодом уморить. Ни горсти муки, ни огурца или миски капусты я в чулане не обнаружил.

Энтин встал, не говоря ни слова, передал Герасю племянника и пошел на огород. Через несколько минут он вернулся и, сплюнув со злостью, сказал:

— Сволочь, а не старуха, истинная ведьма! Все грядки уничтожила, оборвала — и огурцы, и капусту. Куда она только все это девала, вот вопрос. В ямы, что ли, какие-то зарыла? Картошку, и ту не поленилась выкопать, хотя та и не наросла еще толком. Раскидала кусты по всему полю.

Но Шубина сейчас волновал другой вопрос. Обращаясь к Герасю, который кормил ребятишек, он сказал:

— Твоя сестра в прошлый раз вела нас через болото. Там тропа имеется. Но с лошадьми и гружеными телегами мы точно не пройдем. Ты другой путь знаешь?

Швайко немного подумал и кивнул:

— Еиншый шлях.

Он объяснил, что другой путь есть, но в обход болота, а значит, он будет немного длиннее. Причем обойти гать можно только с правой ее стороны и на хутор при этом заходить необязательно.

— Это хорошо, что не надо на хутор заходить, — одобрительно кивнул Шубин. — Плохое здесь место. Дорогу сможешь показать?

— Можу. Сам пару раз до сестры по ний ходыв, — ответил Швайко и добавил: — В болоти чоловик сестры з братыком и батьком видсыжувалыся. Доводылося кругаля даваты.

— То, что муж твоей сестры и его брат с отцом там от немцев прятались, мы с ребятами на себе проверили, — усмехнулся Шубин, вспоминая короткий бой на болоте. Видя, что Герась при этих его словах смутился, добавил: — Я на твою сестру не в обиде. Она и сама стала жертвой — сначала обмана со стороны своих новых родственников, а потом и жертвой шальной пули. Чьей пули — нашей или кого-то из бандитов, — уже не важно. Пуля — она, как известно, дура. Летит и не разбирает, в кого ей попасть, а мимо кого пролететь.

Накормили детей и отправились обратно. Митю нес всю дорогу на руках Энтин, а Василинка шла сама, хотя и с перерывами. Прошагает немного и просит Герася взять ее на руки. Передохнет и снова топает.

— Боевая у тебя племянница, — заметил Энтин. — Столько дней голодать и все еще топать на своих двоих — это не всяким семилеткам по силам.

— Васылыночка, шо вы вси ци дни йилы? — спросил Герась племянницу.

— Картоплю сыру, я ее на поли збырала. Тилькы Дмытрусь ее не ив, жывотом мучився. Я хотила в огни картоплю запекты, але ни сирныкив, ни кресала не знайшла. Бабуся все поховала.

— Вот ведь ведьма, даже спички с огнивом попрятала от детей, чтобы они и костра разжечь не смогли. Все сволочная старуха предусмотрела, — слушая рассказ девочки, возмутился Энтин.

Едва успели дойти до места, где их дожидались Жуляба и Малкин, как из лесу навстречу им торопливо выбежал взволнованный Володя Теткин. Увидев, что Шубин и остальные живы и здоровы, он широко улыбнулся.

— Ты чего это прибежал? Случилось что-нибудь? — спросил Глеб.

— Клименко послал, — ответил подросток. — Сказал — иди, глянь. Что-то давно от них никаких вестей нет. Я и побежал. — Указав кивком головы на девочку, стоявшую рядом с Герасем, Теткин сказал: — Смотрю, живы у тебя племянники, Герась. То-то Леся обрадуется. Она сейчас, наверное, больше всех там за вас переживает.

Швайко ничего на его слова не сказал, а лишь погладил по голове девочку, во все глаза глядевшую на Володю.

— Если не устал, то беги обратно и скажи Клименко, чтобы вел обоз к нам. Еще скажи ему, что… Впрочем, я сам ему потом все объясню.

— Ага, понял, — кивнул Теткин, развернулся и рысцой побежал обратно.

— А мы пока передохнем, — объявил Глеб и сел на траву. — Давай мне мальчика, подержу, — обратился он к Энтину. — У тебя уже руки устали, небось.

Пожилой разведчик не стал возражать и бережно положил уснувшего Дмытруся на руки Шубину, хотя до этого не хотел отдавать его ни Жулябе, ни Малкину, которые тоже просили у него подержать малыша.

Глядя на маленькое бледное личико мальчика, на его веки с синими прожилками сосудов, на пухлые губки, Шубин испытал прилив неизведанной им до сей поры нежности. И хотя он и до этого момента видел, и не раз, таких вот изможденных войной и голодом малышей, но отчего-то гляделна них всегда каким-то отстраненным взглядом. Да, ему их всех было жалко, но тогда он испытывал совершенно другие чувства. Тогда гнев на фашистов и на то, что они творили на его, Шубина, земле, пересиливал жалость и оттеснял ее на второй план. Может быть, это случалось потому, что он никогда не брал на руки такого вот маленького и такого ослабевшего от голода малыша, а жалел их только на расстоянии, жалел больше глазами, чем душой. Теперь же, когда Дмытрусь лежал у него на руках и Глеб чувствовал на ладонях хрупкое детское тельце, ему вдруг захотелось плакать от неодолимой боли в сердце и жалости к этому малышу. От жалости и еще от своей, Шубина, беспомощности перед войной и смертью.

Вскоре подошел и партизанский обоз.

— Через хутор не пойдем, — сказал Глеб и поведал всем о том, что они видели на хуторе.

— Пожечь бы это крысиное гнездо, — хмуро заметил Зеленчук.

— Ага, хорошая идея, — усмехнулся Одинцов. — Чтобы огонь потом на лес перекинулся и нас бегом идти заставил. А заодно и привлек внимание немцев. Ты думай, что говоришь. Ветер как раз в сторону леса дует.

— Так я ведь не предложил, а просто высказался в сердцах! — стал оправдываться молодой лейтенант. — Все равно теперь на этом хуторе никто больше жить не будет.

Ему никто не стал возражать, всем и так все было понятно. Кто же будет жить на хуторе, по которому бродит сама смерть?..

До расположения партизанского отряда добрались только вечером, когда солнце уже склонилось к закату и запуталось в ветвях деревьев, а не висело над их верхушками.

Первыми отряд заметили постовые, охранявшие подступы к лагерю.

— Стой! — окликнули из-за кустов Жулябу и Швайко, которые шли на несколько сотен метров впереди основного отряда.

— Костя, це свои, — спокойно ответил Герась и остановился.

Раздалось шуршание, и из кустарника вышел молодой мужчина с двустволкой. Слева и справа от Герася и Жулябы из-за деревьев вышли еще двое, но уже с немецкими автоматами.

— Герась! — Парень, которого назвали Костей, шагнул к Швайко. — Вернулись! Вот Васильчук обрадуется! Быстро вы управились! — радостно приговаривал он, пожимая руки Герасю и Жулябе.

Двое остальных, улыбаясь, глядели на приближающийся к ним отряд и груженные ящиками телеги.

— Неужели привезли оружие и припасы, что нам обещали? Взрывчатку тоже? Много? — засыпал Герася и Жулябу вопросами парень.

— Много, много, — рассмеялся Жуляба. — Мы не только взрывчатку, но и мины, и специалиста-подрывника вам привезли.

— Да мы и сами спецы-молодцы, — ответил Костя. — Я лично пару раз ходил на закладку. В сорок втором рвали дороги и полотно так, что шум стоял, — тараторил он.

— Нам просто шума сейчас мало, — подходя к ним, заметил Одинцов. — Нам перед наступлением надо так разворотить мост и все полотно, чтобы немцы даже не думали по этой железной дороге ничего больше посылать. Единым фронтом с белорусским направлением будем наступать, а там партизанское движение так отлажено, что только позавидовать. Они на своем участке уже столько мостов взорвали!

— Рядовой Константин Береговой, — вытянулся перед Одинцовым Костя.

Он назвал свою часть и добавил, что оказался в окружении еще в сорок первом. Попал в плен к фашистам, с двумя товарищами бежал. Пробираясь по хуторам и лесам к частям Советской армии, вышел к партизанам. А те сообщили ему, что фронт откатился далеко на восток и солдаты сейчас находятся в глубоком тылу, на территории, оккупированной фашистами. С тех пор он в отряде у Васильчука и воюет.

— Товарищ старший лейтенант, как насчет того, чтобы мне обратно в свою часть вернуться? — спросил он Одинцова.

Тот пожал плечами и ответил:

— Оно, конечно же, можно. Но тебе-то теперь какая разница, где войну довоевывать? Оставался бы в отряде до конца наступления, а после видно будет. Да я и не решаю такие вопросы — сам под командованием хожу. — И он показал на Шубина, который о чем-то разговаривал с Клименко и еще с одним партизаном, по всей видимости, старшим дозора.

— А, товарищ капитан… — сник Береговой. — Я у него уже спрашивал, когда он у нас пару дней назад был. Он то же самое мне, что и вы сейчас, говорил.

— Правильно говорил, — кивнул Одинцов и, отведя парня чуть в сторону, тихо сказал: — Послушай моего совета — оставайся в отряде до конца войны. Сейчас идет наступление по всем фронтам. Таких, как ты, кто в окружении оказался, а тем более в плену успел побывать, хотя потом бежал и даже в партизанском отряде воевал, особый отдел проверяет. У тебя документы сохранились? Например, твоя армейская книжка?

— Нет, немцы отобрали, когда пленных обыскивали. Так и что с того? — не понял Костя. — Пускай проверяют. Мне скрывать нечего. Я никакой там не предатель, я честно в отряде воевал против фашистов. Все ребята могут это подтвердить, — заявил он, махнув рукой в сторону партизан.

— Это хорошо, что они могут подтвердить. Но только кто же сейчас, когда идет наступление на всех фронтах, с тобой разбираться будет? К партизанам особисты не смогут обратиться — слишком уж далеко сейчас партизаны от основных частей, можно сказать, в тылу врага они находятся. Книжку у тебя немцы забрали. А вдруг они тебя завербовали и наказали сидеть тихо, пока время подходящее не наступит? Поди докажи, что это не так. Оно, знаешь ли, разные случаи бывают…

— Что за время такое?! — воскликнул Береговой, возмущенный словами Одинцова. — Никто меня не вербовал, и предателем я никогда не был и не буду!

— Да не кричи ты так громко! Я-то тебе верю, а вот в особом отделе могут и не поверить. Документов у тебя с собой нет, доказательств, кроме как свидетельства твоих боевых товарищей, тоже нет. Поэтому снова возвращаемся к началу. Скажи мне, как они у партизан узнают, что ты им правду говоришь? Понял мысль? Нет документов, нет свидетелей — нет, стало быть, и доказательств. В лучшем случае тебя отправят в штрафбат. Ну а в худшем… — Одинцов не договорил и многозначительно замолчал.

Костя тоже молчал, опустив голову и размышляя над словами старшего лейтенанта. Потом наконец кивнул и сказал:

— Понял. Придется подождать до конца войны. Так?

— Так, — похлопал его по плечу Одинцов и быстрым шагом пошел догонять отряд, который уже ушел вперед.

Береговой и двое других партизан остались дальше охранять подступы к лагерю.