Горизонт скоро станет сиреневым. Продолжая брести, он отмечает в уме выходы-жилы золотистой яшмы, размещение россыпей белесого халцедона, места находки агатов с кривовато-ромбовидными гранями. Он сбился с пути, в воспаленном дрожащем сознании пометки о находках перемешиваются, рана в паху воспалилась, он потерял много крови и вывихнул лодыжку, спускаясь по каменистой осыпи, где его оставили, посчитав мертвым. Двое незнакомых типов опустошили его рюкзак, забрали кристаллы и полудрагоценные камни, даже его походную флягу, но он продолжает тащить его на одном плече, хотя тот неприятно хлопает его по ребрам, просто по привычке. Или чтобы обмануть судьбу, сделать вид, что всего этого не случилось.

«Именно: что всего этого не было».

Они выглядели честными и добродушными, улыбались. По-русски говорили не особо хорошо, но достаточно, чтобы решить поживиться. Он не успел ничего понять, пришел в себя спустя много часов — с липкой от крови головой, ранами в плече и в паху. Удар дубинкой и две пули. Они забрали всё и ушли.

Он продолжает идти. Даже не знает, куда, но идет. Перед глазами всё смешивается.

Порой ему кажется, что сквозь сетку зазубренной листвы за ним подсматривает какой-то лис. Солнце, греющее спину, напоминает задремавшего тигра. Вывихнутую ногу приходится волочить за собой. Он бредет дальше, узнавая в угловатых формах камней свое расколотое струйками крови лицо. Говорит себе, что палатка должна быть где-то здесь, между двумя зеленовато-коричневыми пригорками, но и сам в этом не уверен. Иногда закрывает глаза и бредет наугад. Просто идет.

Затем опускается ночь, нежная и ароматная, и он ныряет в нее с легкостью в теле, может быть — с наслаждением. Сворачивается калачиком, хотя и не чувствует холода. Изнуренное тело уже не просит ни есть, ни пить. Он проваливается в забытье, в изначальную тьму, тонет в пустоте среди голубоватых всполохов.

К утру его тело запеклось от горячки. Разбудила его барабанная дробь своих же зубов. Он без толку пытается подключить сознание к онемевшему телу, сдается, засыпает на час или два, просыпается с надеждой встать на ноги, но лишь чуть приподнимается и падает вновь, потом опять засыпает и просыпается под безжалостным софитом солнца. Ползет, надеясь укрыться в тени под скалой или под каким-нибудь деревцем. В лицо впиваются мелкие камешки, осколки кристаллов. Он то теряет сознание, то приходит в себя и уже не может понять, два или три дня прошло с тех пор, как он покинул палатку.

Солнечный свет кажется жидким и обжигающим, или же это у него горячка такая. Во всяком случае, конца этому жару не видно.

До наступления ночи он успел состариться на десять лет. Тело иссохло. В горле распух язык. Он пытается кричать, но способен лишь хрипло сипеть. Мысли расползаются по швам. Перед глазами снова встает улыбающееся лицо старухи, которая и поручила ему приехать в эти края, чтобы выполнить странное задание, от которого он не смог отказаться, настолько горячо она его убеждала. Вспоминается молодая красивая женщина с белоснежными зубами, ее удивленная улыбка, когда прикоснулся ладонью к ее выпуклому животу. Снова проплывают радужно переливающиеся редкие кристаллы, коричневатые мерцающие камешки — они текут струйкой сквозь зияющую дыру в его горсти, их подхватывает ветер и уносит навсегда. Ну и пусть, собирал он ведь их просто для того, чтобы как-то оправдать свой приезд сюда. Не такое уж и большое это было сокровище.

Он улыбается. Какой теперь от всего этого прок? Что толку от его мыслей, воспоминаний, от его непослушного тела…

Горячка усиливается. Во время одного из проблесков сознания он сам удивляется своему телу, которое куда-то ползет, обдирая колени, локти, подбородок. Оно лижет землю и проглатывает несколько камешков. В небе кружат желтоватые вихри. До его ушей доносятся чьи-то горланящие, смеющиеся голоса. Он заставляет себя смотреть вниз, не отпускать глазами землю. Его тело достигает гигантских размеров, заполняет собою весь мир, потом сдувается, и вот оно уже совсем крошечное. Мельчайший камешек рядом с его пальцами выглядит седым утесом. Он продолжает карабкаться, сам не зная, куда, минуты растягиваются в часы и недели. Замечает впереди, под нависающей скалой, небольшую темную пещеру, вагину горы. Вползает в нее и снова тонет во мраке.

И опять ночь. Горячка, похоже, улетучилась. Либо, наоборот, его тело вынырнуло из нее. Он открывает глаза, наслаждается видом на близкие звезды, сияющие прямо за входом в его убежище. Затем прикрывает веки, отворачивает голову и не думает уже ни о чем. Просто слушает.

Это совсем простая светлая музыка, настолько прекрасная, что ему хочется в ней раствориться. Музыка тишины.

Его губы трогает улыбка, в сознании прорисовываются несколько дорогих ему лиц. Он думает о своем давнем друге Эдварде Чэне, и тот машет ему рукой сквозь толщу лет — одновременно из сибирской погребальной норы и из живота молодой женщины с белоснежными зубами.

Он сам становится огоньком, мерцающим в небе среди других сверкающих светил.

Он спит. Воцаряется покой.

Сворачивается калачиком, словно маленький ребенок.

Звуки тишины вокруг еще нежнее ласкают слух.

Утробный плод. Постаревший пятидесятипятилетний зародыш. («Совсем, как ты, Эдвард, совсем, как ты».)

Он огонек в небе среди гаснущих звезд.

Выбирает одну из них. Ту, что показалась самой изящной и лучистой.

Немного поколебавшись, приобнимает ее. И вскоре испускает дух.