Автомобиль дрожал, раскачивался, иногда подпрыгивал на ходу, и Чэнь-Костлявый, на этот раз ничего не строчивший в блокноте, просто смотрел на проплывающий за стеклом монотонный серый пейзаж.

Нет: просто смотрел сквозь монотонный пейзаж в серых тонах.

Нет: смотрел поверх проплывающего мимо каменистого пейзажа. Ведь, по правде говоря, смотрел он невидящим взором, с головой погрузившись в лабиринт домогающихся его внимания размышлений, и не смог бы отличить пасущейся в одиночестве козы от скалы, поблескивающей минералами, или от яка, увешанного вязанками хвороста, или даже от мальчишки, погоняющего того яка тросточкой и похожего на уменьшенную копию Шамлаяна с такой же пропыленной шевелюрой, в таких же штанишках из некрашеной шерсти и запачканной белой майке. Тем более не слышал он разговора, который протекал параллельно между Самбуу и парнишкой, а вслед за тем между Розарио и Самбуу, переводившим французу то, что отвечал Шамлаян.

Чтобы хоть как-то совладать с проблемами, целиком поглотившими его внимание, Чэнь-Костлявый решил разложить их на две кучи: разрешимые и неразрешимые. К неразрешимым он причислил и странное ощущение, будто несколько минут назад они с мальчишкой сумели многое сказать друг другу без слов. В ту же кучу отправилась и цепочка совпадений, опутавшая его за последние несколько недель, начиная с эротического сна о молодой полной женщине, которую он спустя какое-то время увидел спящей в юрте по соседству с юртой его двоюродного брата; во снах же он уже слышал имена Пагмаджав и Шамлаяна; можно было добавить сюда и сбывающиеся прорицания Иринки, с которой он познакомился на берегу Байкала, а также иные происшествия — да, целую их сеть, — укрепившие его во мнении, что паренек, спорящий сейчас о чем-то с Самбуу, переводчиком, и был тем самым хулиганом, что повадился гадить в его сновидениях, — впрочем, это открытие его, человека по натуре миролюбивого, не слишком уж ошеломило на фоне других случившихся за последние несколько недель если и не сверхъестественных, то, по крайней мере, не заурядных событий.

К воспоминаниям о них и было, в основном, приковано его внимание, а на обдумывание проблем из разряда «разрешимых» уже не хватало сил. Поэтому он решил вообще позабыть о них, мысленно повесил перед ними запрещающий знак-«кирпич» и сосредоточился на второй, теперь уже единственной категории проблем «неразрешимых», относительно которых он вынужден был признать, что, если уж на чистоту, они интригуют его гораздо глубже.

Однако временами Ванлинь все же отвлекался. Например, когда их джип зигзагами пробирался меж двух холмов, поросших тучными травами, ему пришло на ум, что было бы неплохо достать синий блокнот — нет, зеленый, потому что синий давно уже закончился — и написать продолжение одной из его историй. Например, о лисе Цзо Ло, защитнике обездоленных. Либо об орле Лелио Лодоли. Затем, пока автомобиль карабкался по ущелью с отвесными стенами, подумалось, что лучше будет разобраться со всеми теми набросками позже, в Пекине, да и к тому же, у недосказанности есть свое особое очарование.

Машина вдруг остановилась на усыпанной мелким камнем площадке неподалеку от вершины одной из гор: мы раньше уже видели ее — суровую, укутанную дымкой тумана — с плато, на котором оставили юрту семьи Шамлаяна. Людей, автомобиль и окрестные скалы окутало густое облако. Вышли из машины. Всё вокруг выглядело серым и мокрым. У голосов появился странный металлический призвук. В скором времени заморосил дождь.

— Это прямо наверху, — сказал Розарио, натягивая меховую куртку.

Он показал пальцем на клубящееся облако.

— На каком еще верху? — переспросил Ванлинь, поеживаясь в штормовке с капюшоном.

— Вверх по тропинке. Вроде бы, недалеко отсюда.

И в самом деле, Чэнь-Костлявый заметил узкую каменистую дорожку, вьющуюся среди огромных коричневатых скал. Первым зашагал по ней Шамлаян, следом за ним — Самбуу, потом Дохбаар, потом и Розарио. Замыкал процессию Ванлинь, старавшийся не отставать от француза, чтобы расспросить того на ходу.

— Что говорил мальчишка, пока мы ехали? — спросил он, уже с трудом дыша, хотя прошли всего лишь несколько десятков шагов.

Розарио, явно более привычный к прогулкам в горах, ответил очень быстро, не оборачиваясь:

— Что Смоленко убили подпольные торговцы кристаллами и ценными камнями. Он, похоже, успел насобирать полный рюкзак.

Космы тумана, позволявшего видеть лишь метров на двадцать вокруг, иногда заползали под ноги, на едва хоженую тропку — ничего удивительного, что Чэнь-Костлявый споткнулся.

— Блин! — коротко ругнулся он.

— Ты это о чем? — бросил через плечо Тронбер.

— Да так, лодыжку слегка подвернул. Нам еще далеко? И как он об этом узнал?

— Кто?

— Мальчишка. Откуда он узнал о судьбе того русского?

— Так ему рассказали кочевники.

— Что еще за кочевники?

— Те самые, что приютили Эженио. Они повстречали Смоленко живым и здоровым, рюкзак был полным, а потом нашли его мертвым, и рюкзак был пустым. По всей видимости, Эженио тоже набрел на тело Смоленко. Потом что-то с ним стало, и семья кочевников — они живут в часе пути отсюда — решила пока что взять его на свое попечение. Ого, взгляни-ка!

Туман рассеялся. За поворотом тропки, насколько хватало глаз, впивались в небеса, словно зубья перевернутой бороны, черные зазубренные скалы, а в промежутках между ними местами виднелись округлые котловины, покрытые яркой, почти светящейся зеленью. Среди одной из них стояла палатка — такая же серая, как небо над головой. Можно было даже разглядеть, что боковой скат время от времени хлопает на ветру. Холод пробирал до костей. Дождь пока не пошел, но вот-вот мог начаться.

— А мне ведь это место знакомо, — выдохнул Чэнь-Костлявый. — Я его уже видел — но вот где? И когда?

Он слегка повернулся вправо, встретил равнодушный взгляд Шамлаяна — и вспомнил.

— Это палатка Эженио, — пробормотал с другого бока Тронбер. — Либо Смоленко.

Он направился к ней, вслед за ним и остальные, но это ничего не дало: палатка была пуста и, похоже, разграблена.

Затем они брели еще целый час, обдуваемые ледяным ветром. Вокруг кучковались грозовые тучи, в отдалении слышались раскаты грома, но дождя так и не было. Перед невысоким, поросшим травой перевалом, неподалеку от пересохшего ручья Шамлаян показал пальцем нашу цель — в полусотне метров с левой стороны. Это была небольшая площадка, добраться к которой можно было либо карабкаясь по довольно крутой скале, либо сделав значительный крюк. Все решили идти прямо в гору, за исключением Ванлиня, который двинулся было в обход, но вскоре вернулся и, недовольно ворча, последовал за остальными. Спустя пять минут они уже все сгрудились на площадке. Дождь все еще грозился пойти, но по-прежнему впустую. Прямо перед ними, под небольшим каменным выступом-козырьком виднелась темная вертикальная расселина миндалевидной формы — высотой метра в полтора, шириной в полметра.

— Пещера-матка, — пробормотал Розарио.

Самбуу подтвердил кивком головы.

— Парнишка сказал, что Ёсохбаатар там, внутри, — кинул он подбородком в ту сторону.

Затем махнул рукой направо — на тропку вдоль скалы:

— А ваш друг — он где-то там. Вроде бы, в двух часах ходу.

Розарио мелкими шажками направился к пещере. Еще не дойдя пары метров до входа, он заметил за темным проемом скрючившуюся фигуру. Хотя и был готов увидеть что-то подобное, его слегка передернуло.

— Ни фига себе… — выдохнул он.

Придвинулся ближе. За ним остальные.

В глубине расселины находился человек — или то, что прежде было человеком. Высокий, крепкий, но при этом худощавый, почти иссохший. Кожа на лице пожелтела. Всклоченные рыжие волосы, лицо обрамляет редковатая борода, пальцы судорожно сжаты на груди. Он лежал на боку, поджав ноги, почти касаясь коленями подбородка. Глаза были полузакрыты, и в целом выглядел он удивительно безмятежно.

Четверо мужчин и ребенок молча смотрели на него. И странное ощущение умиротворенности охватило их, будто каждый созерцал там свой собственный довольно убедительный образ.

— Превратился в мумию, — подумал Розарио.

— Стал зародышем в материнской утробе, — подумал Чэнь-Костлявый.

Совсем рядом с ними громыхнуло небо — явный знак, что долго собиравшийся дождь, возможно, все же пойдет.