Следует признать, что Чэнь-Костлявый совершенно не ожидал столкнуться нос к носу со своей сестрой Сюэчэнь на улочке Сейцзя в районе хутунов[87] Северо-Запада. Ванлинь уже и сам не помнил, зачем завернул сюда, возвращаясь в расстроенных чувствах от госпожи Ван, где ее придурок-сын в очередной раз ошарашил его вопиющим невежеством и непролазной тупостью. Попытался без толку припомнить, зачем же его принесли сюда ноги, но ни малейшего повода нащупать не удалось.

«Ничего, в самом деле, хоть шаром покати. Ну и фиг с ним — просто немного прошвырнусь».

Он углубился в темную тесную улочку, напоенную запахами малознакомых специй и подпортившихся овощей, оставив где-то за спиной надрывный шум широких улиц, перекликающихся нервными гудками клаксонов и перестрелкой мотоциклетных глушителей, запруженных грохочущими автомобилями и ордами велосипедистов, рекламой сигарет, машин и стильной одежды, торопливо шагающими мужчинами и симпатичными девушками. При этом признался себе, что ему всё же гораздо уютнее среди запахов и звуков большого города, кипящих толп на улицах, невероятного переплетения личных маршрутов, по которым перемещаются миллионы незнакомых людей, чьи повседневные пути, пересекаясь без всякого умысла, образуют густую запутанную сеть, разобраться в которой способен лишь он, Чэнь-Костлявый, и то не всегда, но хотя бы изредка — когда ему удается взойти на более высокую ступень сознания и понимания вещей.

«Брось нести пургу, Чэнь Ванлинь, — одернул он себя не слишком почтительно. — Совсем заврался. Это писательская фантазия тебя понесла. Ничего ты не видишь глубже других, просто шагаешь по улице, как любой из них, как любой из нас. Сам трепыхаешься в той сети и уж отнюдь не держишь ее в своих руках».

«Допустим», — ответил он себе. Во всяком случае, ему нравилось наблюдать кипучую жизнь мегаполиса, нравились шумы и запахи города, и подумалось даже, что успел с некоторых пор соскучиться по ним.

«И с каких же это пор? — насмешливо переспросил он себя. — Ты ведь едва успел свернуть с проспекта и углубиться в старые кварталы. Не мели чепухи, Чэнь Ванлинь».

«Ладно, согласен», — сдался он. Как бы там ни было, теперь он, оставив позади чадящий проспект, без всякой цели пробирался через лабиринты хутунов, протискиваясь боком мимо веселых попрошаек в старом тряпье, молодых парней на велосипедах, рабочих с угрюмым или пустым взглядом, возвращающихся домой совершенно изнуренными после трудового дня, детей на велосипедах, торопливо семенящего повара с дымящимся блюдом в руках, стариков на велосипедах, влюблено обнявшихся парочек, полицейского, сурово зыркнувшего монаха, пожилых женщин на велосипедах, еще одного полицейского, ватаги подростков в синей школьной форме, — брел вдоль витрин с повешенными в них жирными утками и других, с настолько грязными стеклами, что разглядеть за ними что-либо было невозможно, вдоль прилавков с овощами, уже попахивающими плесенью, вдоль миниатюрных лавочек и мастерских, в которых ремонтировали велосипеды, подшивали обтрепанные рукава и штанины, продавали горячую лапшу, леденцы от колики в печени, разноцветные ленты, радиоприемники, наручные часы, угрей и лягушек, нанизанные на спицу кумкваты[88], мандарины или креветки, приправленные соевым соусом либо, намного реже, соусом карри.

Он задумался, почему с большей вероятностью он находится здесь, а не, например, в монгольских степях или на берегу озера в Сибири. «Я ведь никогда не был в Монголии, а в Сибири подавно, — говорил он себе, — но стоит закрыть глаза — перед ними почему-то всплывают гроздья незнакомых образов: зеленый джип, голубое озеро, светловолосая девушка, похожая на лисичку собака, поход в лес, повернувшаяся задом молодая толстушка, какие-то юрты, стоящие среди ощипанной травы, необозримая степь, над которой неторопливо плывут облака. Странное ощущение, что уже мог видеть эти образы в каком-нибудь из моих снов. Если только я не сплю в этот самый момент, спрашивая себя, не из сна ли явились эти картинки», — пробормотал он, сам в не веря в такой вариант, потому что слишком уж реальным выглядело сейчас всё вокруг него.

Как раз в это мгновение из-под ног у него вспорхнула птица, выклевывавшая старые крошки из зазоров между булыжниками мостовой, — совсем маленькая пташка, поначалу он ее даже не приметил. Взлетая с тихим шелестом крылышек, словно те были сделаны из бумаги, она пискнула что-то вроде: «Лодоли!». И точно в то же мгновение он осознал, что оказался посреди улочки Сейцзя рядом с серой каменной стеной, испещренной клочками старых рекламок и объявлений, а прямо перед ним стоит его сестра Сюэчэнь. Остановилась, будто вкопанная, как только узнала брата.

— Вот это да, — сказала она без малейшего удивления в голосе, — и ты здесь?

Отпираться было бессмысленно, так что отнекиваться он даже не пытался. Сюэчэнь, как всегда, выглядела очень красивой, одета была в легкое платье с цветочным рисунком, и вид у нее был просто сияющий. К тому же, она улыбалась ему. Тем не менее, что-то его настораживало, хотя и сам не мог понять, что именно.

— Привет! Что ты тут делаешь? — спросил он как бы равнодушно.

— Да вот просто прогуливаюсь, — ответила Сюэчэнь, откидывая за уши длинные пряди своих черных волос. — Сходила немного дальше. Туда вон, сам знаешь, — добавила она, махнув рукой через плечо в сторону севера.

Он не помнил тех мест.

— Ты гонишь, не был я там… Да и нафига? Что там особенного?

Сюэчэнь залилась смехом, покачивая головой. Ее волосы при этом порхали вокруг плеч.

— Ты часто здесь ходишь? — спросила она.

Две вещи смущали Ванлиня. Во-первых, разговаривали они с сестрой, как не родные. А что во-вторых — он и сам еще не вычислил.

— Да нет, почти никогда, — ответил он, сглотнув слюну.

Затем он преувеличенно широко улыбнулся.

— Единственный раз, когда я бывал в тех местах — это когда у нас с тобой случилась авария в общественной уборной — помнишь? Мы еще чуть животы не надорвали от смеха.

— Забавно, — сказала Сюэчэнь неожиданно серьезным голосом, — «аварий», как ты выразился, у меня никогда не случалось, тем более в уборной. — Что еще придумаешь? Это даже смешно, — добавила она, чтобы просто нарушить повисшее между ними на какое-то время неловкое молчание.

Он потупил взгляд и почувствовал желание извиниться.

Как раз это и была вторая из смущавших его вещей.

— Но… что же с тобой стряслось? — спросил он.

Сюэчэнь нахмурила свои тонкие, тщательно подщипанные бровки.

— Как это — «что стряслось»?

Вокруг них сигналили звоном колокольчиков велосипеды, кричали и бегали не обращавшие на них ни малейшего внимания дети. Что же касается взрослых, проходивших мимо, — те, чаще всего, молчали и наблюдали за ними краем глаза, надеясь подслушать обрывок небольшого скандала между юнцами-молодоженами.

— Твой живот…

Сюэчэнь опустила глаза на свое платье в цветочек.

— Что живот?

Он поднял на нее округлившиеся глаза:

— Ты что — беременна?!

— Ну, не без того, сам видишь, — пожала она плечами. — Странные у тебя, однако, вопросы, даже не ожидала.

Она возложила пальцы обеих рук — изящные и почти белые — на выпирающий живот. Похоже, она была уже на седьмом или восьмом месяце. Но как такое возможно?

— Это наш дедушка, ты же знаешь…

Ванлинь, как это с ним иногда случалось, попытался вытаращить глаза еще шире, но дальше в этот раз было уже некуда.

— Что ты сказала? — пробормотал он.

Он чувствовал, что чего-то не догоняет. Сама реальность вокруг была какая-то не полная. Заметил, что стены вокруг покрыты разводами плесени, лепной декор местами осыпался. Рекламный плакат, расхваливающий достоинства новой марки автомобильных шин, почти отклеился; другой, изображающий ГЭС «Три ущелья»[89], недавно свалился на мостовую и, словно живой, потихоньку скручивался в трубку; еще один, с ослепительной белизны улыбкой девушки-фотомодели, был разорван под кончиком ее носа. Небо стало грязно-серым. Начал накрапывать сумрачный дождь. Взгляд Сюэчэнь посуровел.

— Прошу тебя, не прикидывайся дурачком, — она с раздраженным видом покачала головой. — Всё-то ты прекрасно знаешь. И знаешь ведь тоже, откуда я иду, но всё же зачем-то спрашиваешь, да?

— Но… Нет, — признался он скорбным голосом, — ничего я не знаю, поверь.

Мостовая улочки покрылась лужами, и нос ему ударил запах мокрых камней, смешавшийся с запахами засохшего клея, ощипанной птицы, пряностей, подгнивших овощей и общественных туалетов. Улица совершенно опустела. Почувствовал, что его слегка подташнивает. Опустились сумерки, мокрые и несчастные.

— Мертвые ходят быстро, — с важным видом сказала Сюэчэнь. — Повстречать их не так-то просто. Однако там это иногда удается.

Она скривилась, как маленькая капризуля.

— Это не легко, потому что улочки там очень узкие и запутанные… А здесь проспект Чанъань[90] совсем рядом грохочет. Ладно, во всяком случае, с нашими родителями повидаться не получилась. А вот дедушку Эдварда я таки встретила. Он еще совсем маленький, ты же знаешь.

Она вытерла с лица капли дождя и опустила глаза.

— Теперь он там, внутри, — улыбнулась она своему животу, и Ванлинь не смог удержаться, чтобы не отметить слащавую лубочность такого образа будущей матери, умиляющейся растущему плоду в своем чреве.

«С руками оторвут в рекламу подгузников, — подумал он. — Или же в рекламу крема для похудания. Или заменителей грудного молока. Или…»

Очередной толчок — более резкий, чем предыдущие, — обрек Ванлиня стукнуться головой о стекло. Он шустро принял бодрый вид и широко мигнул, словно сова. Сердце у него бешено колотилось, как если бы Ванлиня застукали на месте какого-нибудь тяжкого неумышленного деяния. Рядом сидел Розарио Тронбер и с улыбкой смотрел на него. Несколько долгих секунд он раздумывал, проснулся ли он теперь или, наоборот, уснул.

«Стал я бабочкой или стал Чжуан-цзы[91]?»

С переднего сиденья к ним повернулся Самбуу и довольно громко, стараясь перекрыть шум мотора, что-то сказал.

— Подъезжаем, — перевел Розарио с удовлетворенным видом, перекрикивая энергичные охи и вздохи Bee Gees.

Окружающий мир постепенно встал на свое место, хотя и не без некоторого скрипа. Ванлинь задумчиво всматривался в степь, убегающую за окном на многие километры к самому горизонту. На душе у него кошки скребли: на этот раз он, к своему изумлению, совершенно не контролировал развитие сновидения. Поразмыслив, решил, что это каким-то образом связано с предстоящей «очной ставкой». Должно быть, тот мальчишка и тут приложил свою руку.