Бауаа проснулся и хрюкнул. Сон привиделся странный, обескураживающий: темная грязная улица, утонувшая в полуночном зное, противной вымученной музыке и вони разлагающихся отбросов. Он встряхнул головой, чтобы отогнать эти липкие образы. Снаружи утро было уже в разгаре: над степью вставало солнце, жужжали мухи, блеяли козы и овцы, на них кричала мать, прокашливался мотор в мотоцикле отца, что-то бормотала бабушка, хрюкал[84] як, ржала кобылица, ей пытался подпеть жеребенок, позвякивали колокольчики, лаяла собака, посвистывал ветер, шелестела трава, Шамлаян же молчал. Впрочем, он был не снаружи, а здесь же, рядом, — сидел на кровати с отсутствующим взглядом. Бауаа замер.

Шамлаян тоже не шевелился. Только постарался замаскировать свой маленький напрягшийся член, торчащий, словно один из тех украшенных разноцветными лентами резных столбов, которые встречают путника в священных местах и называются «сэргэ»[85]. Ощущение вставшего писюна пока что не было для Шамлаяна чем-то обычным, возникла же эта эрекция у него еще на рассвете по ходу неожиданного сновидения, когда он с детской беспечностью плескался в пенящемся бодрящем прибое, которым оторочена материя всякого сна. Сначала он увидел со спины обнаженное тело высокого худого китайца и тут же узнал в нем хозяина сновидений, в которые он попадал иногда, войдя в транс, хотя лишь изредка мог потом их припомнить. Затем он понял, что под голым китайцем лежит другое тело, которое тот трудолюбиво трахает, и что это тело Пагмаджав — да, толстухи Пагмаджав-Двухсотлитровой, толстой и могучей Пагмаджав-Подруги-Кобылиц, толстой, могущественной и прекрасной Пагмаджав-Королевы-Темных-Миров-и-Тенистых-Опушек. Это вот зрелище — лихорадочное ерзанье долговязого китайца на пышных сиськах и складках живота Пагмаджав, вздрагивающих под натиском костлявых бедер мужчины, в то же время тискающего обеими ладонями ее огромные ягодицы, причем оба не замечали и не стеснялись его присутствия, зрелище, напомнившее ему суетливыми подпрыгиваниями одного и невозмутимым благодушием другой спаривание сусликов посреди степи, — и вызвало у него эрекцию, за которую самому стало стыдно. И глядя на Пагмаджав, странно безмятежную средь бури пылких ласк, которыми деловитый китаец месил и таранил ее телеса, Шамлаян осознавал, что тот тоже видит во сне эту самую сцену в этот самый момент и что тот вскоре проснется и тут же расстроится, заметив, что запачкал свои трусы и, возможно, простынь, снимет майку, чтобы вытереть капли спермы со своих бедер, стараясь при этом делать как можно меньше движений и не шуметь, чтобы не проснулся спящий рядом с ним мужчина, которого Шамлаяну было видно не очень отчетливо, даже почти вовсе не было видно. Единственное, что ему было известно о том мужчине, — что это иностранец с Запада, совсем как та мумия в гроте, которую он нарек Ёсохбаатаром-Девятым: надо же было ведь дать ей хоть какое-то имя, а выбранное им было способно, к тому же, помочь мумии начать новую жизнь где-нибудь вне стен пещеры. И совсем как другой иностранец, которому он однажды подсказал, где искать Ёсохбаатара, и которого затем, потерявшего рассудок и голос, приютили кочевники.

Кроме того, в момент пробуждения Шамлаяну открылось, что тот высокий худющий китаец, наслаждавшийся беспардонным развратом с Пагмаджав, хозяйкой тенистых опушек, ничуть при этом ее не смутив, должен вскоре, даже сегодня же, прибыть сюда в компании того иностранца из дальних краев и еще двух спутников, которых он не успел рассмотреть. А еще открылось ему в это мгновение — под взглядом молчащего Бауаа, недоумевающего в своей кровати, почему его старший брат сидит вот так неподвижно, — что странник с Запада и китаец попросят его показать, где сейчас могут быть Ёсохбаатар-Девятый и тот онемевший иностранец.

И тогда же Шамлаян ощутил, что к кислому запаху кумыса в большом синем бочонке возле выхода, к пресному запаху одеял, к задержавшемуся на полу запаху ног отца, хотя сам он уже давно ушел, к горячему запаху навозных лепешек, потихоньку дотлевающих в печурке, к пухлому запаху пота Бауаа и к свежему аромату ветра и степных трав, разлившемуся далеко вокруг и внутри юрты, примешался еще один — сладковатый — запах, который он сразу же узнал. Поэтому его не захватил врасплох прозвучавший внутри него голос:

«Чего ты стыдишься, маленький засранец?»

Он вздохнул.

«Ничего, Пагмаджав, а почему ты спросила? Ничегошеньки не стыжусь, просто… задумался об абракадабрах, которыми вы с Сюргюндю загружаете меня всякий раз, как меня вызываете».

«Ах, так? Что ж, хорошо. И о какой же абракадабре ты размышлял вот сейчас?»

«Вот об этой, которую ты сама, Пагмаджав, предложила мне разгадать дней четыреста-пятьсот назад: „Почему тело у новорожденных похоже на иссушенный скелет, а сердце у них — как угасший пепел?“»

«Ты думаешь о мумии, которую сам же и назвал „Девятым“, так ведь?»

«В какой-то мере, да. Но ведь иссохшее тело, если не ошибаюсь, бывает у шаманов, надолго застывших в трансе?»

«И что же, нашел ты решение за все эти дни?» — уклонилась она от ответа.

«Нет, Пагмаджав, я не так уж много знаю. Может, дело в том… что они живут в экстазе?»

«Так ты считаешь, новорожденные живут в экстазе?»

«Не знаю, Пагмаджав. Просто подумалось, что у экстаза могут быть такие последствия. Что ж, попытаюсь догадаться сам».

«Вот-вот. А скажи-ка мне, Шамлаян-Соплячок: загадка, над которой ты ломал голову, случайно не связана с похотливыми лисами?»

«Не понимаю, о чем ты, Пагмаджав».

«Всё ты понимаешь: я говорю о сластолюбивых лисах, которые соблазняют людей».

«Ну нет, Пагмаджав, о похотливых лисах я не вспоминал».

«Я же вижу: тебя что-то смутило, мой мальчик. Потаскушкам-лисам тоже бывает стыдно: они стыдятся своей лисьей сущности, потому что боятся, что их настоящее лисье обличье оттолкнет их любовников. Но к тебе-то это вряд ли относится. Ты же ведь не похотливая лиса?»

«Конечно, нет, Пагмаджав».

«Или же… Ты повстречал в сновидении соблазнительную лисичку?»

«Даже не понимаю, о чем ты, Пагмаджав. Ничего стыдного я не делал».

Бауаа громко шмыгнул носом. Шамлаян обернулся, чтобы проверить, не заметил ли брат, что одеяло на его ляжках странно оттопырилось. Снаружи солнце уже встало, собаки продолжали лаять, трава шелестеть, мухи жужжать, овцы блеять, жеребенок взвизгивать, як хрюкать, а бабушка бормотать. Прибавились еще голоса чирикающих птиц.

«Ладно. Продолжай, малыш, разгадывать тайну новорожденных».

Сладковатый запах растаял. Шамлаян снова повернулся к Бауаа, не сводившему с него испуганных глаз.

— Пора вставать, Бауаа, мы должны подоить коз. Поднимайся, поможешь мне.

И он отбросил к спинке кровати свое пестрое одеяло. Его член к тому времени уже поник, чему он был искренне рад.

«Пагмаджав удалилась, сладковатый запах развеялся, мой писюн успокоился, я вышел из юрты, и Бауаа за мной следом. Мы выпили молока, похрустели сушеным творогом, пожевали бараньего сала. Погода стояла чудесная. Затем я занялся козами, Бауаа держался рядом, но ничего не говорил. Наша мать посматривала на меня как-то странно. От матерей ничего не скроешь, вот и моя что-то знала. Не всё, конечно, — не о моих путешествиях, долгих отлучках на другую сторону света, к Пагмаджав, о которой она иногда заговаривает, раздумывая, куда та запропастилась, и не о Сюргюндю, с которой она не знакома, однако она знает, что я уже не такой, как прежде. Управившись с козами, мы отправились покататься на лошадях, чтобы рядом с нами могли пробежаться жеребята. Потом мы собирали[86] на плато Безумного Орла клочья подшерстка яков. День прошел без особых происшествий, если не считать драку двух собак, неожиданный порыв теплого ветра и какой-то прихрамывающий полет мухи. Когда мы, наконец, возвращались к юрте, еще издали увидели, что рядом с ней припарковался незнакомый автомобиль. Тогда-то, сощурив глаза в лучах садящегося солнца, я, кажется, все-таки понял, о чем была та загадка Пагмаджав: новорожденные живут будущим, дышат полной грудью: перед ними открыты все пути, и никакого груза за спиной; а что касается сухого одеревеневшего тела — как раз такое оно у шамана в его экстазе. Значит, у новорожденных тело как будто из мертвого дерева потому, что шаман, войдя в транс, возвращается в состояние младенческой распахнутости миру, непорочности и полнокровности. Экстатическая регрессия превращает шамана одновременно в младенца и мумию, живчика и мертвеца, земляка и чужака, ископаемый реликт и гостя из будущего.

Всё это я осознал, когда разглядел рядом с юртой стоящих перед мамой четырех мужчин, в том числе какого-то европейца и долговязого жердяя, которого где-то уже увидел — но где именно? Я зашагал быстрее и вскоре присоединился к матери, встав рядом с нею лицом к приезжим, Бауаа же схоронился за моей спиной. Двое из путников были монголами, и один их них объяснял моей маме, что двое других прибыли из очень далеких краев, чтобы повидаться со мной: они разыскивают двух мужчин, один из которых, возможно, уже мертв. Иностранец неевропейской наружности, явно китаец, не спускал с меня странного взгляда, одновременно заинтригованного и благодушного».