Чжу Вэньгуан не дрогнул перед непроглядным мраком, отворившимся перед ним. Прижался к приоткрывшейся двери и решил переждать какое-то время. Неподалеку, по правую руку от него, напротив горки мешков с мусором, у входа в караоке-бар «У Нююрикки», из которого пробивались наружу приглушенные ухающие ритмы, подкрашенные синеватым светом с металлическим отливом, курили и о чем-то переговаривались двое мужчин. С равной вероятностью они могли делиться соображениями о подозрительном типе, неподвижно распластавшемся в нескольких метрах от них на ржавой двери обветшавшего блочного дома, о растущем уровне квартирных краж, о девицах, которых они привели в кафе этим вечером и надеялись раскрутить на секс без последующих обязательств, о «боярских» привилегиях партийной номенклатуры, об актрисе Лу Лу[92], которую оба находят обворожительной, о загрязнении речных вод, о последнем концерте Фэй Вон[93], которую оба находят очаровательной, о плотине «Три ущелья», которая стоила множества поломанных судеб, но должна, если не врут, подтолкнуть рост экономики, о надменности новых воров в законе или же о недавних футбольных либо бейсбольных матчах или — почему бы нет — соревнований по пинг-понгу. Из осторожности он предположил, что шушукались они всё же на первую из возможных тем, и решил пока что не шевелиться — слиться со ржавой поверхностью двери, стать, по возможности, еще менее различимым, чем черный кот, шуршавший недавно среди мешков с мусором, или лужа на асфальте, или рыжий лис на опавшей осенней листве, или ржавая шляпка гвоздя на ржавой двери ночью на скудно освещенной улице.
Те двое мужчин громко расхохотались — это позволяло надеяться, что они не обратили на него внимания. Тем не менее, он решил не рисковать и дальше не двигаться. Сверху над ним, чуть справа, послышался шум открывающегося окна. Он поднял взгляд — насколько это было возможно не шевеля головой — и краем глаза заметил свет. Какая-то, вероятно, баба высунулась в окно и грубым голосом попросила тех мужчин ржать потише и не забыть потом пойти трахнуть своих матерей. Затем окно с шумом захлопнулось, а парни молча раздавили на тротуаре свои окурки. Они открыли входную дверь бара, и музыка зазвучала громче, уже стала различимой мелодия, а когда дверь снова закрыли, в уши потекла та же кляклая каша приглушенных ритмов, которая, несомненно, с большим успехом убаюкивала сварливую соседку, чем разбудивший пустую улицу скабрезный гогот.
Чжу Вэньгуан выждал еще несколько мгновений. Вокруг снова воцарились тишина и полумрак — если, конечно, не считать задорно ухающего справа от него караоке-бара, переливающегося голубоватыми огнями напротив горки мешков с отходами, воняющими подпорченной рыбой и подгнившей капустой, и, вдалеке, размытого шума автомобилей, неустанно несущихся по Народному проспекту.
Он вошел.
Подъезд пропитался запахами плесени и кошачьего туалета. Духота стояла невыносимая. «Третий этаж», — сказал ему тогда Утиный Клюв. Решил не включать свет — впрочем, лампочек, похоже, всё равно не было — и в почти кромешной тьме начал подниматься по ступенькам. «Третий этаж, левая дверь», — уточнил Утиный Клюв. Дышать старался ртом — настолько нестерпимой была вонь. Сквозь маленькое грязное окошко над верхней площадкой лестничной клетки пробивался бледный свет луны, ступенек под его ногами достигали лишь его отсветы — всё же лучше, чем ничего, да и глаза понемногу освоились в темноте.
Поднимался он медленно.
Очень, очень медленно.
Лестница время от времени поскрипывала, но это был, по большому счету, далеко не тот отвратительный звук, с которым на душе скребут кошки. Не сравнить даже с черным котом, шуршавшим среди мешков с отбросами. Или даже с двумя котами, силуэты которых он разглядел на площадке второго этажа в слабых рефлексах лунного света, проникающего в подъезд из единственного окошка где-то вверху. Котик поменьше смотрел прямо ему в глаза, второй же — серый — запаниковал, мяукнул и попытался удрать. Чжу Вэньгуан замер на месте. Главное было — не привлекать внимания соседей. Путей к бегству у кота было не сказать, чтобы много: вниз, мимо ног Чжу Вэньгуана, либо вверх, на следующий этаж, — туда он и ринулся. Убедившись, что второй кот не собирается бить тревогу или смазывать пятки, а лишь пристально наблюдает за ним, Цзо Ло продолжил подъем.
Приближался третий этаж. Серый кот уже успел испариться. Наверняка, поскакал выше, на четвертый. Или на пятый. Или даже на крышу здания — например, протиснувшись в приоткрытое грязное окошко, сквозь которое в подъезд сочился лунный свет, и каким-то невероятным образом допрыгнув из него до краешка кровли. Возможно, теперь он уже слонялся по крыше из конца в конец и раздумывал лишь о том, насколько же оно обширное и жаркое — распахнувшееся перед ним пространство ночи над городом.
Шагал по ступеням Чжу Вэньгуан почти не слышно. Тело его напряглось, готовое к рукопашной схватке. Глаза Чжу Вэньгуана выискивали любое движение в темноте, пусть даже струйку воздуха. Уши тоже были настороже, однако слышал он лишь отдаленный тихий рев грузовиков на Народном проспекте, низкочастотный гул музыки из бара «У Нююрикки» и обрывки телепередачи где-то, кажется, на четвертом этаже.
«Опера. Да, похоже на пекинскую оперу. Скорее всего, это „Пионовый павильон“», — подумал Чжу Вэньгуан: он, кстати говоря, предпочитал оперу кантонскую[94], но все же сумел опознать пропетый пассаж:
Как же это мне опротивело!
Снова терзает меня грусть-тоска…
Параллельно арии с, кажется, того же этажа доносился гнусавый голос, обычный для документальных фильмов о жизни животных:
Лисы редко сами роют норы, чаще они обустраиваются в старых логовищах барсуков и могут использовать их более сотни лет. Нора, как правило, имеет несколько выходов. Планировка логова обычно включает…
Однако тут Чжу Вэньгуан перестал прислушиваться, сосредоточившись на восхождении.
Добравшись до площадки третьего этажа, на несколько мгновений замер перед дверью слева. Осторожно приложил к ней ухо — и ничего там не услышал. По краям двери не было видно ни лучика света. Телевизор на четвертом продолжал гундосить:
Брачный призыв лиса звучит жалобно, иногда напоминая крик павлина…
Другой голос, более высокий и чистый, теперь был слышен чуть лучше:
Среди буйства пунцовых лепестков и зеленеющих листьев
Двое сердец утонули в любви.
Их союз был запечатлен на камне еще в одной из предыдущих жизней
И в наше время возродился вновь.
Точно, это был «Пионовый павильон». Чжу Вэньгуан затаил дыхание и легонько надавил ладонью на дверь. Та была закрыта.
«Ну, ничего странного», — подумал он.
Четыре раза поскребся кончиками пальцев, говоря себе, что, если молодая женщина с кодовым именем Гибискус ожидает его прихода, она, наверное, уже приготовилась к бегству и, возможно, стоит в нетерпении прямо за дверью с дорожной сумкой в руке. Это, во всяком случае, хотя бы чуть-чуть облегчило их дело. Но в ответ — тишина. Ни малейшей реакции.
Дверь была металлическая, довольно тонкая, распахнуть ее можно было и снаружи. Он мягко повернул ручку и, миллиметр за миллиметром, приоткрыл дверь. Этажом выше один из телевизоров продолжал транслировать арии-речитативы, второй же к этому времени умолк. Дверь открылась уже достаточно, чтобы он смог наполовину протиснуться внутрь. Света нигде в квартире не было, освещали ее лишь скудные отблески улицы, с которой он поднялся сюда. В узком поле зрения между дверным проемом и самой дверью он сумел разглядеть только стол, а на нем — ворох каких-то бумаг, кружку Nescafé, пепельницу и газету. Музыку из караоке-бара стало слышно немного лучше. Чжу Вэньгуан распахнул дверь шире — она при этом слегка скрипнула — и проник в квартиру.
Войдя в комнату, он одновременно отметил три вещи: этажом выше умолк и второй телевизор, внизу на улице раздаются какие-то голоса, а слева от него на кровати неподвижно лежит, свернувшись калачиком, хрупкое женское тело.
«Мумия, — подумал он непроизвольно. — Нет, плод в материнском чреве».
Но это оказалась просто молодая женщина. Она подняла в его сторону голову с глазами, полными слез. Он уже достаточно привык к темноте и смог различить шрам у нее под левым глазом.
«Наверняка, след от удара отверткой, о котором упомянул Утиный Клюв».
Впрочем, времени на раздумья у него не было. Он спрятался за открытую дверь и прижался к стене: голоса переместились с улицы в подъезд, стал слышен топот поднимающихся по лестнице ног. Кончиками пальцев он поглаживал в кармане пистолет, но всё же надеялся, что воспользоваться им не придется.