Как и весь мир, я множество раз видел эффектные кадры, где авиалайнеры врезаются в две вавилонские башни, и до сих пор не могу избавиться от мысли, что сделано это было довольно удачно. Событие было, конечно, грандиозным, страдание жертв безусловным — впрочем, любое другое страдание ему не уступает, — и хотя я не принадлежу к тем, кто встретил эту новость с восторгом, должен все же признать: сделано это было довольно удачно. Исламские радикалы, — говорил я себе, — просто восхитительно обыграли библейский сюжет: финансовая столица Запада, царство безраздельной власти денег, новый Вавилон, две надменные башни из стекла, взиравшие свысока на нищих и обездоленных, — все это сметено небесным огнем, причем заслуженную кару понесли одновременно вавилонская гордыня и мерзкие грехи Содома и Гоморры[41]. Тела трех тысяч жертв — разорванных на куски, задохнувшихся, сгоревших, разбившихся вдребезги о землю после падения с высоты в две сотни метров, — конечно, не принимались во внимание странным чувством удовлетворения, которое я никак не мог отогнать от себя. Мне хотелось бы пожалеть их, посочувствовать от всей души: их страдания, не сомневаюсь, были ужасны (но, повторю, не более ужасны, чем любые другие: человеческое существо по своей природе абсолютно, поэтому страдание каждого является суммой страданий всех остальных), я даже не принадлежу к числу тех, кто проводит параллель между этими страданиями и теми, что выпали на долю иракских, палестинских, сербских или сомалийских детей, переживших либо не сумевших пережить американские бомбардировки или козни американских же спецслужб в их странах: этот двойственный, объективный взгляд мне кажется не вполне нравственным, однако баллистическая и в высшей мере символическая точность огненных снарядов с неба, обрушивших финансовый центр Запада, вызывала во мне чувство удовлетворения, почти эстетического, признаться в котором я не осмелился никому, кроме Марьяны. Не осмеливался поделиться этим чувством, поскольку в то время, по горячим следам, никто из знакомых, вероятно, даже не стал бы слушать меня. Такие речи тотчас отнесли бы на счет гнусной политической зомбированности, глобальной ненависти к американской системе или недоверчивости к официальной пропаганде — а я бы этого и не отрицал, хотя все гораздо сложнее: насколько эта страна привлекательна, настолько же она отвратительна, с ее претензиями на мировое господство, циничной политикой, бесцеремонной наглостью, возведенной в культ продажностью, конституционным правом на насилие. В общественном мнении тогда царил консенсус, сложившийся из негодования, сострадания, ужаса, печали, и мои возражения были бы восприняты, не сомневаюсь, как бессовестная провокация, даже если они вполне искренни. Меня, конечно, этот консенсус выводил из себя, как и все консенсусы между благонамеренными людьми, я был счастлив, что не работаю, например, преподавателем в школе или коллеже, иначе пришлось бы, выполняя приказ сверху, проводить в аудиториях минуты молчания с учениками в память о жертвах. «А больше ничего не хотите?» — наверняка спросил бы я. Впрочем, можно было бы и согласиться — но при условии, что вставать для минуты молчания мы будем каждый день — в память о всех страданиях мира. Можно даже было бы возродить молитву перед уроками, почему бы нет? Говорил же Чоран[42]: «Нам не дано узнать, какой убыток понесли люди с тех пор, как отвыкли молиться». Итак, дети, приступим, помолимся сегодня за жертв Всемирного торгового центра, они этого достойны, а во все следующие дни будем молиться за других людей, они ведь тоже страдают — я вас уверяю, повод для этого у них есть. Школьники Франции, возможно, узнают наконец, это им не повредит, что существуют страдания, которые редко увидишь по телевизору, но тоже заслуживающие уважения.

Обдумывал все это я с прикрытыми глазами, стараясь уйти подальше от мыслей о Шошане Стивенс, Шеридане Шенне и Джеймсе Эдварде Чене, получше сосредоточиться на делах, предстоявших после посадки в Нью-Йорке: нужно (в произвольном порядке) пройтись вокруг Ground Zero[43], совершить маленькое приватное паломничество в музей Метрополитен, к статуе работы Майоля, встретиться с тремя особами, указанными Шуази-Леграном (с двумя девушками, о которых я ничего не знал — честно говоря, сам не стал расспрашивать о них, записал только их имена, адреса и номера телефонов, — а также с одним из его приятелей, Тревором Саидом-младшим, мусульманином, редактором еженедельного журнала о моде), а затем можно просто погулять по городу, на все про все у меня было почти трое суток, в течение которых я должен был склепать статейку на тему «После 11 сентября», а тема достаточно широкая, чтобы можно было позволить себе немножко дилетантизма. Себе я даже говорил, что в этом сюжете все настолько ясно наперед, что я вполне мог бы написать такую статью не выходя из дому, сэкономив на поездке. Она и не состоялась бы, если бы не звонок Шошаны Стивенс: если бы не она, я, вероятно, не решился бы написать что бы то ни было — и дома, и не дома, я бы вообще ничего не написал. Это ведь так прекрасно — вообще не писать.

Как раз на этом месте моих размышлений проснулся сосед слева. На полочке перед моим сиденьем лежали раскрытая книга — «Записки из мертвого дома» — и блокнот, в который я накануне записал, в случайном порядке, координаты Джеймса Эдварда Чена, Тревора Саида-младшего, двух девушек, моего отеля, а также несколько разрозненных и малоразборчивых впечатлений о событиях последних двух дней: возможно, подумалось мне, они еще пригодятся, если, если когда-нибудь, если ко мне вдруг вернется желание писать. Но это вряд ли. «Вспомни свой сон», — скажет, наверное, Марьяна после моего возвращения. А я отвечу: «Не стоит понимать все буквально. Ну накопилось несколько заметок, что тут такого?».

— Простите за бестактность, — сказал мой сосед, слегка наклонившись ко мне, — но я нечаянно заглянул сюда — он указал на полочку — и заметил забавное совпадение. Хотите, поделюсь?

«Можно ли в чем бы то ни было отказать столь учтивому человеку?» — подумал я. Он был высокий, довольно пожилой, но румяный, с глазами казака, в прошлом блондин, говорил он с приятным акцентом. Наверняка, русский. На борту были и русские, и португальцы, но для португальца он слишком уж хорошо говорил по-французски.

— Конечно, — ответил я, изобразив на лице подобие улыбки.

«На первый взгляд ты всем кажешься вежливым», — поддела бы меня Марьяна. Сосед же сказал:

— Я очень люблю совпадения. Думаю, эти знаки нам посылаются свыше, мы редко понимаем их. Уверен, что даже мельчайшие полны смысла.

— Кто знает… — вздохнул я, глядя в иллюминатор на океан под крылом. — Кто-то однажды сказал мне, что совпадения — это чудеса, ради которых Бог решил не показывать собственный облик.

— Красиво сказано, — согласился сосед. — Очень неплохо. Эх, было когда-то хорошее времечко, пока не придумали здравый смысл: мир тогда подавал людям знаки… А теперь сплошной мрак, мы превратились в насекомых, у которых оторваны усики. К счастью, иногда совпадения все же случаются — чтобы напомнить нам, что существует другой порядок вещей — не сказал бы, не осмелюсь, что высший, но неприступный для нашего мышления, не поддающийся расшифровке, — который тоже, возможно, правит миром, наряду с холодными законами логики.

Он коротко рассмеялся. Я поддержал его таким же смешком, сам не зная, зачем.

— Однако я отвлекся, — продолжил он. — Видите ли, мне сейчас встретилось совпадение, касающееся меня лично: оно как раз перед вами.

— Ах вот как? И где же?

— Ваша книга Достоевского (имя писателя он произнес по-русски, привкус у слова был немного другой). Вы помните первую фразу?

— Э… не совсем… нет. Кажется, там об истории поселений в Сибири.

— Да, верно. Вы позволите? — указал он рукой.

Я согласился. Он взял книгу — старинное издание серии «Русские классики», я нашел ее у букиниста — и прочитал вслух: «В отдаленных краях Сибири, среди степей, гор или непроходимых лесов, попадаются изредка маленькие города…».

— Вот, — сказал он. — Просто и очень убедительно. Вся суть в слове «изредка». Похожую фразу, почти слово в слово, я записал в блокнот примерно сорок лет назад оказался в Сибири, в Приморском крае. Вы видели фильм Куросавы «Дерсу Узала»[44]?

Я утвердительно кивнул.

— Красивый фильм, согласны? Действие происходит именно там, на берегах Уссури. И знаете, добирался я туда через точно или почти такие же городки, через какие столетием ранее проезжал Достоевский: время в тех краях течет очень медленно. Вернее, текло, потому что сейчас положение там стало меняться. Трудно сказать, к лучшему это или к худшему. Я и сам еще не решил. Так вот, в своем блокноте я написал ту же фразу, которую только что зачитал. А ведь «Записки из мертвого дома» в те времена я еще не успел прочитать.

— Это да, — согласился я, — красивое совпадение.

Если честно, я слегка лицемерил. Потому что даже если он пережил нечто похожее на книгу Достоевского (а мне с трудом представлялось, что мой сосед ехал в Сибирь, чтобы отбывать там десять лет каторги) и если тамошние города за столетие действительно почти не изменились, все же не было ничего невероятного в том, учитывая краткость и банальность фразы, чтобы одинаковыми или почти одинаковыми словами выразить то же впечатление.

— Да, пожалуй, — сказал сосед. — Но рассказать-то я хотел не об этом совпадении. Видите ли, в Сибирь я приехал с геологической экспедицией, и вот однажды вдвоем с коллегой мы отошли далеко от лагеря… В самом деле, забыл же сказать, что я геолог. Лечу в Нью-Йорк на научную конференцию. А вы?

Проходившая мимо стюардесса предложила нам выбрать напиток. Я взял себе стакан апельсинового сока и окунул в него губы — слишком кислый: это позволит потянуть с ответом. Мне всегда тяжело отвечать на такие вопросы, требующие дать определение себе самому. Всегда приходится колебаться, говорить себе, мол, мог бы ответить, что если нужно быть кем-нибудь, то я, в зависимости от обстоятельств, вполне доволен или мне вечно не везет, или по-разному, обозреватель, человек без тени, невидимка, писатель (в прошлом), а если интересует, чем я действительно занимаюсь, то можно сказать, что слоняюсь без дела, читаю, раздумываю, в меру своих способностей, люблю некоторых людей, а некоторых других ненавижу, тренирую свою ненависть на цинизме правительств, целенаправленном отуплении, которое стало основополагающим принципом нашего телевизионного общества, на обнищании языка и мышления, виноваты в котором средства массовой информации с их погоней за сенсационностью и зрелищностью, упадок идеологий и запрет на создание новых утопий.

Иногда я предпочел бы в качестве ответа ограничиться цитатой из Лавкрафта[45], однако воздерживаюсь от этого, чтобы не показаться педантом. «Чем занимается человек, чтобы заработать на жизнь, — говорил он, — не имеет значения. Мы существуем лишь в качестве приборов, реагирующих на красоту мира. Поэтому я никогда не спрашиваю у кого-нибудь, где он „работает“. Что меня интересует — это его мысли и сновидения».

В конце концов я отвечаю на этот вопрос, называя деятельность, которая позволяет мне получать регулярный заработок и пользоваться социальным пакетом, но всегда после некоторой заминки, так что иногда мне кажется, спросивший начинает подозревать, что я говорю не совсем правду.

— Журналист, — сказал я, поставив стакан. — Статья для региональной газеты. Вот. Этим я и собираюсь там заняться.

— Ах так, очень хорошо, — обрадовался сосед: его явно снедало желание поразглагольствовать. — Послушайте, мне не хочется вам докучать, но если хотите, расскажу, что с нами там случилось. Это довольно необычно, на мой взгляд, и, возможно, будет вам интересно. Однако сначала — о совпадении: видите ли, — продолжил он, немного наклонившись ко мне, — у того товарища, с которым мы работали в Сибири, были почти точно такие же имя и фамилия, как те, что вы здесь написали, — он постучал пальцем на открытой странице моего блокнота, — это был китаец, если точнее, гонконгец, звали его Эдвард Чен. Он уже умер, но мне известно, что его сын теперь живет в Нью-Йорке.