Мой сосед слева (в кресле Е9), которого, как он позже представился, звали Евгений Смоленко, был чрезвычайно любезен, но при этом немного болтлив, и мне уже хотелось сказать ему, что его истории меня не интересуют. Но я с трудом выхожу их подобных ситуаций — например, мне часто случается хорошенько обдумать тьму вещей и ничего о них не сказать, чтобы никого не поранить. Это, конечно, проявление слабости, а может быть, деликатности — как назвать, зависит от того, на чьей вы стороне. «Но слабость нежна, а деликатность немощна», — вставила Марьяна. Во всяком случае, когда он упомянул имя Чена, я передумал.

— Вы, часом, не знаете, ваш Джеймс Эдвард Чен не родственник моему Эдварду Чену? — спросил Евгений Смоленко.

— Мне не известно, как зовут его родителей. Это новорожденный. Я должен… вернее, собирался, скажем, навестить его. Объяснить не так просто. А ваш знакомый мог быть разве что его дедушкой.

Смоленко насупил брови, как если бы мысленно взвешивал две чаши весов.

— Да, не сомневаюсь. Эдвард Чен был примерно моего возраста. Значит, сейчас ему было бы около шестидесяти пяти — если бы он не умер лет десять назад, при обстоятельствах, вы увидите, имеющих некоторое отношение к случившемуся в тот день с нами, им и мной, неподалеку от реки Уссури, в Сибири. Не знаю, мне кажется, вам как журналисту такие вещи должны быть любопытны, это может вам пригодиться.

— Вы очень хорошо говорите по-французски, — сказал я.

— Я немного пожил в Париже. Но главное, я русский. Все дело в слухе. В диапазоне частот, если угодно. У русского языка он очень широкий, благодаря этому большинство русских довольно легко усваивают иностранные языки — так же, как португальцы, если не ошибаюсь. А у французского языка музыкальный регистр гораздо более узкий. Поэтому и полиглоты среди французов встречаются редко. Но вы позволите рассказать мою историю?

Я сделал нарочитую гримасу, означавшую «Да, разумеется, продолжайте», отметив про себя, что этот русский с легкостью перескакивает с одной темы на другую, с Сибири на «диапазон частот». Ломится напропалую. Краешком глаза я заметил, что начался новый фильм. Теперь на экране мелькала Джулия Робертс, чередуясь с Хью Грантом, актером, играющим обычно персонажей, бестактности которых, точно помню, я однажды позавидовал.

— Мы тогда работали в экспедиции у реки Уссури, — начал Евгений Смоленко, — это было в семидесятых, июньским днем. Вдвоем с Эдвардом Ченом выбрались из лагеря на прогулку: Эдвард обнаружил небольшую ошибку на карте, уж не помню, какую, или с масштабом там было что-то не то, в общем, карта показалась ему достаточно странной, чтобы потребовалось, по его мнению, проверить ее на местности. Честно говоря, срочной необходимости в этом не было, однако мы располагали свободным временем и решили его занять. Идти нужно было не слишком далеко, всего лишь пару часов от лагеря. На небе собирались подозрительные тучи, но стоял конец весны, так что погода была в целом приятной. Продвигались мы осторожно, осматриваясь по сторонам. Оба взяли с собой ружья, ведь в тех местах водятся тигры — не знаю точно, много ли их там сейчас. В лицо нам веял чудесный теплый ветерок, но сила его постепенно нарастала, так что в какой-то момент стало даже трудно идти. Мы с Эдвардом Ченом приняли решение вернуться в лагерь, но вскоре обнаружили, что заблудились. Лес местами был чрезвычайно густым, путь нам преграждали непролазные заросли, и было невозможно что-либо разглядеть за высокими деревьями, среди которых мы блуждали наугад. Ветер вокруг нас завывал, как стая диких зверей. Мы особо не беспокоились, потому что привыкли, конечно, сверять свой путь с картой и компасом. Однако быстро поняли, что допустили две оплошности: во-первых, не взяли с собой ни рации, ни радиоприемника, а во-вторых, не озаботились узнать прогноз погоды — впрочем, он бы нам все равно не помог, поскольку впоследствии узнали, что невероятную внезапную бурю, которая на трое суток отрезала нас от остального мира, синоптики тоже не предвидели. Совершенно неожиданно прямо перед нами с пушечным грохотом обрушилось дерево, ветер все более крепчал, словно рвался с цепи, оглушал, нам уже было трудно не то что продвигаться вперед, но хотя бы удержаться на ногах. Тем не менее про себя мы оба решили, как потом выяснилось, что все же стоит пусть немного изучить эту местность, где, возможно, еще не ступала нога человека. Лес вокруг нас казался бесконечным и враждебным. Рев ветра в кронах деревьев вселял ужас. Опустились сумерки, и окружающий мир стал превращаться в царство теней. Обстоятельства были таковы, что нам пришлось подумать о поиске хоть какого-нибудь укрытия, и вскоре мы набрели на дыру в земле, одну их тех ловушек, что устраивают охотники на тропах диких животных, прикрывая ветками, чтобы сделать их незаметными. Однако эта была раскрыта, хворост убран — вероятно, улов уже достали. Глубиной эта яма была метра два, — продолжал Евгений Смоленко. — Мы спрыгнули вниз. Убежище не слишком нам помогло: немного защитило, конечно, от ветра, но самую малость. А если бы ударил дождь, яма бы никак от него не защитила. И следовало еще учесть, что в наше пристанище могло свалиться что угодно: например, выкорчеванное ветром по соседству дерево, его сучья раздавили бы нас, либо тигр — в этом узком пространстве ружья бесполезны, он мигом расправился бы с одним из нас или с обоими. Вместе с тем, вылезти из этой ямы, чтобы поискать другое укрытие, тоже не казалось нам хорошей идеей, поскольку ветер не утихал. Поэтому мы решили переждать там какое-то время, надеясь, что ни тигр, ни тяжелые сучья к нам не присоединятся. Хорошо помню, как Эдвард Чен сел на землю, чтобы прикурить сигарету. Удалось ему это лишь после нескольких попыток: ветер был сильным даже в дух метрах под уровнем земли вернее, кружился без остановки. Затем Эдвард прислонился спиной к одной из стенок, чтобы спокойно покурить, и неожиданно ощутил, что некоторые ветки за ним, присыпанные землей, образуют своего рода отвесный занавес, который легко прогнулся под давлением его спины. Он обернулся и попытался немного раздвинуть их. Занавес из веток и земли почти сразу же поддался, и перед нами открылся слегка отлогий лаз — что-то вроде большой, довольно глубокой норы, в ней можно было бы сидеть, но не стоять: высотой она была не больше сантиметров ста тридцати. К счастью, у нас при себе имелся фонарь, это позволило зайти внутрь и осмотреться. Подземный ход был длиной примерно три метра, в конце поворачивал почти под прямым углом и через еще два метра расширялся в некое подобие камеры, площадью два на три, с более высоким потолком, где-то метр восемьдесят, это как раз мой рост, — сказал Евгений Смоленко, — так что я мог там стоять с поднятой головой. Мы недоумевали, и я до сих пор спрашиваю себя, животное какого вида могло вырыть подобную нору. Я немного разбираюсь в таких вещах, но ответа все еще не нашел. Как бы там ни было, в нашем распоряжении имелись свет, сигареты, печенье и вода. Вот в этой покинутой кем-то норе мы и провели следующие три дня — курили, грызли печенье, иногда пели старые песни, чтобы подбодрить себя, а главное — ждали, когда можно будет вернуться в лагерь, иногда делали вылазки наружу, чтобы проверить силу бури, время от времени кто-нибудь из нас уединялся на несколько часов в задней комнате, как мы называли более просторную часть норы. Можете посчитать это странным, но все это время мы ощущали себя совершенно безмятежно. Впоследствии мы с Эдвардом Ченом пришли к выводу, что наша изоляция от внешнего мира была похожа на путь к идеальному равновесию души, если не сказать — к простому тихому счастью. Да, это может звучать глупо, но мы, пока длилось наше трехдневное заточение в норе вдали от мира, чувствовали себя прекрасно, настолько непринужденно, что это приключение остается одним из моих любимых воспоминаний. Что касается Эдварда Чена, у меня есть причина полагать, что он думал так же. Возможно, мы отнеслись бы к этому по-другому, если бы пришлось провести в той норе гораздо больше времени, но уверяю вас, что говорю вам правду.

Мои глаза, сомнения нет, округлились: не ожидал, что Евгений Смоленко может выглядеть смущенным.