«В последние годы в Великобритании отмечено не менее тридцати новых случаев фенил-кетонной мутации. Организм новорожденных, страдающих хромосомной недостаточностью такого типа, не вырабатывает некоторые вещества, которые обычно содержатся в крови. (…) В частности, гены таких детей не позволяют расщеплять фенилаланин. В результате ребенок рискует заболеть эпилепсией и экземой, волосы у него приобретают пепельный цвет, а с возрастом могут развиться заболевания психики»[37].

Едва заняв свое место (номер Е10) в самолете, я принялся рассеянно листать прессу — сначала убаюкивающе бессмысленный журнал компании Air France, затем газету Le Monde, тогда-то мне и бросился в глаза этот отрывок из статьи о генетических заболеваниях. Не могу сказать, что меня очень уж удивило это совпадение. Просто сказал себе: «Ну вот, у Шеридана Шенна всего лишь была не в порядке структура хромосом, поэтому он и страдал психическим расстройством, хотя я в этом и сомневался немного (маленькая ложь: в действительности как раз та статья заставила меня немного в этом усомниться — но ведь обманывать себя легко и приятно). Ему не помогли бы ни кто и ни что, он был безумен, вот и все. Возможно, он, прежде чем сойти с ума, рылся в старых книгах у букинистов и случайно нашел сборник стихов моего прапрадеда, ведь пара экземпляров могла сохраниться где-нибудь, почему бы и не в Шотландии? Может быть, он в то время изучал итальянский язык и, кто знает, эта книга запомнилась ему, потому что стала первой, которую он смог прочитать на языке оригинала: нужно сказать, итальянский там, если честно, не слишком сложный. Что же касается того, что ему были известны фамилия моего отца, обстоятельства его смерти, а также имя его сына — такое же, как у его прадеда-поэта, — у этого тоже может быть какая-нибудь правдоподобная причина. Не знаю, какая, но что-либо такое могло быть ему известно. А с другой стороны, все это могла сочинить Шошана Стивенс: возможно, это ей попался на глаза в букинистической лавке сборник стихов, выглядит-то она довольно начитанной. Либо же прав Шуази-Легран: просто Шошана Стивенс была знакома с моей матерью, от нее все и узнала. Почему бы нет, ведь мама умерла от рака в 1981-м, то есть примерно тогда, когда Шошана Стивенс познакомилась с Шериданом Шенном. В последние годы она много путешествовала по работе (была турагентом). Она часто бывала в Великобритании, в том числе, возможно, в Шотландии — точно не помню. Вполне могла повстречать там Шошану Стивенс или даже Шеридана Шенна, почему бы нет, и рассказать ему либо ей историю своей жизни». Но зачем же тогда Шошана Стивенс явилась ко мне? Какой у нее интерес в этом деле? Бегло пролистывая рубрику «Деньги» в Le Monde, с котировками CAC 40[38] и всяким таким прочим, раздумывая попутно о маниакальном упорстве, с которым газеты промывают нам мозги, внушая желание разбогатеть, я еще раз попытался сделать выбор между слепой верой и полным отрицанием, и в этот конкретный момент недоверчивость победила. Но по большому счету, вылететь в Нью-Йорк я решился не потому, что Шуази-Легран поручил мне написать там репортаж, а с легкой руки Шошаны Стивенс, поведавшей немыслимую историю о призраках и переселении душ.

Вспомнился отец, мой настоящий отец: все мое детство прошло под его фотографией на буфете в гостиной — там он был с экипировкой альпиниста, бронзовый от загара, улыбающийся. Мне кажется, реальное присутствие отца не так уж необходимо ребенку, гораздо важнее присутствие символическое. Уж этим-то я не был обделен, мама говорила о нем не переставая. Он был герой — наверное, как все исчезнувшие отцы, но у моего папы героизма было на чуточку больше — благодаря обстоятельствам его смерти. Во-первых, произошло это высоко в горах, причем не абы каких горах, а на Монблане. Человек, в одиночестве противостоящий такому буйству стихии, выглядит глубоко романтично. Во-вторых, погиб он, торопясь на помощь другому человеку, наверняка пустоголовому, но все же человеку, и он его все-таки спас, укрыв своим раздробленным телом, а тот отделался переломами и легким обморожением. Вот это все я слышал тысячи раз, с кучей подробностей. Впоследствии я дважды предпринимал попытку воссоединиться с отцом по ту сторону смерти. Сначала отправился на место того несчастного случая, в расселину, где сошла лавина, — в хорошую погоду там вполне безопасно. Позже, когда мне было около двадцати, увлекся сеансами спиритизма, о которых потом упомянул Шошане Стивенс, — мне представлялось, что во время этих сеансов мы с ним общаемся.

Что касается Джеймса Эдварда Чена, младенца, родители которого, по информации Шошаны Стивенс, приехали из Китая, я говорил себе, что встреча с ним, конечно, ничего не даст. Предположим, найду я его, и что делать дальше? Совершенно непонятно. Шошана Стивенс сказала:

— Просто будьте там, этого достаточно. Кровные узы сложнее, чем вам кажется. Вы единственный из живущих ныне потомок всех тех жизней, которые прожил до своего рождения этот ребенок. Уже само ваше присутствие рядом, которое он сразу вполне осознает и немедленно упрячет в глубинах своего существа, чтобы никогда о нем не вспомнить, позволит оградить его от мучений, погубивших Шеридана Шенна. Механизм там очень сложный, детали мне самой не очень понятны, но я знаю, что именно это вы и должны сделать: подойти к нему, сказать ему, если захотите, что-нибудь, прикоснуться рукой — не важно, делайте что хотите, но обозначьте свое присутствие радом с ним, признайте его — он чрезвычайно нуждается как раз в этом: чтобы его узнали.

— А вы, как вы узнаете, что я сделал все правильно?

— Мне нет нужды этого знать, месье Трамонти. Нам не обязательно больше встречаться. Я вам доверяю.

И вот еще что. Мне представилось, что вот заявлюсь неожиданно к бухгалтеру или там страховому агенту, или портному, или музыканту, или бармену, — кто знает? — китайцу, и его жене-парикмахеру или служанке, или адвокату, или дизайнеру — тоже кто знает? — в самом сердце Нью-Йорка и с порога скажу: «Извините, могу я взглянуть на вашего сына? Мне нужно всего лишь убедиться, что это он и есть, просто скажу ему пару раз „ути-пути“. Или, если это возможно, наймите меня на короткое время бэби-ситтером». Нет уж, решено, буду себе потихоньку заниматься репортажем и перестану думать о возможных реинкарнациях моего отца, погибшего и похороненного более сорока лет назад. Если бы оказалось, что малыш Джеймс Эдвард Чен не страдает хромосомной недостаточностью, можно было бы надеяться, что у него сложится вполне обычная жизнь — что-нибудь среднее между Chinese tradition и American way of life[39]. И меня бы это не касалось, вот и все.

Я взял лист бумаги и ручку, чтобы набросать письмо Марьяне. Отправлю его по приземлении, а получит она его уже после моего возвращения, как и остальные, что напишу ей оттуда, но это уже вошло у нас в привычку: во время разлуки мы пишем друг другу почти каждый день, а в результате тот, кто остался дома, получает новости от другого иногда спустя много дней после его приезда. Марьяне случалось выходить у меня к почтовому ящику, чтобы посмотреть, не пришло ли уже письмо, которое она отправила мне неделю назад из России или Японии. Если да — она мне его зачитывала, и удовольствие от этого не становилось меньше, скорее наоборот, вырастало.

«Милая Марьяна, любовь моя!

Время не бежит ни по прямой, ни по кругу, оно движется циклами: события повторяются, однако не совсем уж одинаково, а почти. Вечное возвращение[40] существует, но вследствие этого „почти“ происходит вечное возвращение не того же самого, а чего-нибудь похожего. Например, в этот самый момент я нахожусь далеко от тебя, в самолете — как три года назад, когда отправился в Китай, по левую руку от меня какой-то тип чуть слышно похрапывает в своем кресле, как и три года назад (он, если не ошибаюсь, русский, а тогда соседом был китаец), но лечу я теперь на запад. Три года назад пассажирам тоже показывали на множестве экранов плохой американский фильм, и мне хотелось сбежать — например, к тебе. Чем отличается от того путешествия теперешнее, так это тем, что я решил не заниматься подспудной целью поездки (юным Ченом-Шенном и всей этой компанией моих новоявленных отцов), ограничусь официальным заданием, моей статьей, на которую мне, замечу в скобках, в общем-то, плевать (вот это не изменилось, тоже пример вечного возвращения все того же). И нафига я торчу здесь, над бесконечным океаном? Точно такая же мысль пришла на ум три года назад, на пути в Китай, разница лишь в том, что под крылом самолета тогда проплывала Сибирь: а вот это — вечное возвращение похожего. Оглядываясь назад, я вижу, что все эти истории — как бы это назвать? — шиты белыми нитками. Да, пойдет, — белыми нитками. И как я мог быть таким легковерным? Напишу тебе после приземления. Кстати, есть еще одна вещь, которая остается неизменной, но ты уже сама догадалась: обнимаю тебя и целую снова и снова, везде и повсюду.