На другой день с утра все судно было на ногах и гудело, словно готовясь к бою. На палубе Арнольд отдавал резкие отрывочные приказания матросам, которые до вчерашнего дня только и делали, что играли в карты. Приказания исполнялись немедленно без всяких колебаний. Каждому нужно было сделать в каюте необходимые приготовления, смотря по заданной работе кому счищать жир со снятых шкур, кому мять шкуры, кому готовить снаряжение для стрелков.

Было еще темно, когда охотники собрались в столовой. По случаю выхода на промысел завтрак был подан вкуснее обыкновенного. После еды вошел в каюту Арнольд в сопровождении Франка и обратился к охотникам с последними указаниями и кратким напутственным словом.

Всем было роздано мягкое шерстяное белье. Когда Барс скинул свою грязную рубашку и стал надевать шерстяную фуфайку, он вдруг вспомнил жену. Он вспомнил, как заботливо переодевала она его в новую рубашку, когда он возвращался домой с гор после полугодичного отсутствия. Она хлопотала вокруг него, а он только стоял и повиновался ее движениям. После смерти жены Барс вспоминал ее трогательную суетню всякий раз, как продевал руки в рукава новой рубашки.

Фуфайка была из верблюжьей шерсти, прикосновение ее напоминало прикосновение человеческого тела, оно было такое нежное и мягкое, что тело Барса, привыкшее к сильной и жесткой кожуре прежней рубашки, почти его не воспринимало. Такого прикосновения Барс еще не ощущал в своей жизни ни от кого, кроме жены. От фуфайки разливалось по телу приятное, сладостное тепло, заставлявшее забыть о дикой и суровой охотничьей жизни. Отдавшись этому сладостному ощущению, Барс остался стоять некоторое время без движения.

– Неужто старость пришла? – подумал Барс, почувствовав, как запросило тело покоя.

Барс с ожесточением сорвал с себя фуфайку. На глазах у изумленных его выходкой товарищей он свернул ее и, отбросив в сторону, принялся напяливать брошенную у ног свою грязную и рваную рубашку.

Подбежал встревоженный Франк и спросил торопливо:

– Что с тобой, что случилось?

К Барсу уже вернулось его обычное спокойствие.

– Ничего, мне и так ладно. А такие вещи носить только тело баловать.

Невольная улыбка заиграла на лице Франка. Он попытался было втолковать Барсу, что без фуфайки невозможно провести целый день на льдине, где будет невыносимый холод, но Барс не желал даже и слушать. С большой неохотой натянул он на себя только теплые кальсоны, и то только когда узнал, что, может быть, придется купаться в морской воде. Но в кальсонах этих он чувствовал себя, должно быть, очень неловко он то и дело принимал какие-то странные позы.

На шерстяное белье охотники надели по две суконных тужурки, а поверх всего-охотничьи костюмы. Кроме того, на руки им была выдана особая непромокаемая одежда из прорезиненной материи и красные сигнальные флаги.

Когда кончились приготовления, охотники уселись в небольшой моторный катер и отплыли на нем от шхуны. Американцы-матросы, столпившиеся на палубе, что-то кричали вслед на непонятном языке, должно быть, добрыми пожеланиями провожали смелых стрелков в славный путь.

Катер подвигался вперед, лавируя среди бесчисленных крупных и мелких льдов. Треск мотора весело отдавался в воздухе, напоенном утренним туманом, и распугивал тюленей и нерп, которые в суматохе скатывались с ледяных площадок, шлепались о черную поверхность воды и скрывались в глубине.

Наконец была найдена первая удобная льдина. Треск мотора внезапно прекратился, катер осторожно выбрал такое место, где не было опасности наткнуться на подводную часть льдины, и пристал.

На льдину был высажен один охотник. Оставив его здесь, катер отправился на поиски дальше.

Оставляемые на льдинах охотники волей-неволей должны были провести здесь целый день в компании плавучих льдов и морских птиц, пока катер не придет за ними вечером и не заберет их обратно. На всякий случай у них имелись красные флаги, которыми охотники могли, когда нужно, сигнализировать, высоко поднимая их в воздух. Льдины, плававшие в заливе, были плоские, как поверхность японской циновки – татами, и не шли ни в какое сравнение с огромными ледяными горами, приносимыми течением со стороны пролива. Некоторые из них представляли мелкие обломки, другие достигали нескольких миль в окружности. На большие льдины и забирались иногда и белые медведи.

Барс был высажен в последнюю очередь на самой дальней льдине.

Когда он твердо стал ногами на краю льдины, за его спиной раздались веселые ободрительные возгласы Франка и механика, но Барс даже не оглянулся. Он широко развернул плечи, выпятил грудь и сделал несколько глубоких вдыханий, словно желая втянуть в себя открывшийся его глазам невиданный пейзаж.

Вся поверхность моря, куда только хватал глаз, была усеяна плавучими льдами. Темная синева воды и слепящая белизна льдов переплетались в один величественный торжественный узор. По его поверхности крутились клубы утреннего тумана, поднимавшегося от воды и гонимого холодным ветром. Площадь льдины была не более шести десятин. Края ее, захлестываемые волнами, жутко блестели.

Как только стих шум мотора, на противоположный конец льдины мешкотно взобралась семья тюленей, фигура Барса немного озадачила их, но, убедившись, что никакой опасности она не представляет, тюлени стали неуклюже резвиться.

Барс немного прошелся по льдине. Подошвы его длинных охотничьих сапог были снабжены стальной щеткой. Острые иглы ее препятствовали скольжению и при каждом шаге впивались в лед, издавая хрустящий звук, приятно отдававшийся в ноге. Барс освободил из рукавицы одну руку и поднял ее кверху, чтобы узнать направление ветра. Тотчас же что-то жгучее полоснуло ее, словно острым клинком: мороз был, по-видимому, жестокий. Но Барс все-таки узнал, откуда дует ветер.

Барс направился к подветренной стороне льдины, выбрал там удобное место и растянул белую палатку. В этом временном убежище он стал терпеливо ждать появления медведей.

Палатка хорошо защищала от ветра, и Барс почувствовал, что эскимосская шапка начинает ему мешать. Он попробовал снять ее. Приятный холодок коснулся нагретой головы, но тотчас же превратился в режущий холод. Барс поспешил снова нахлобучить шапку на голову.

Время до полудня протекло однообразно. На льдину поднимались одни лишь вонючие тюлени. Через вырез в плитке Барс время от времени оглядывал окрестности. Перед глазами расстилалось подавляющее плоское и пустынное море, от него веяло холодной опустошенностью, за которую невозможно было уцепиться. Впечатление усугублялось еще писком морских птиц и резким металлическим криком тюленей. Привыкший к пустынности гори леска, Барс примирился с мыслью, что ему придется много часов провести в этой обстановке. Он решил терпеливо ждать, пока глаз не привыкнет к незнакомому пейзажу, где так легко было затеряться человеку. Однообразие и пустынная тишина, способные довести иного до сумасшествия, нисколько не тяготили Барса. Ему и прежде не раз приходилось сиживать по неделе и больше в лесных избушках, куда загоняли его затяжной дождь. Здесь он обычно заваливался спать и спал мертвецким сном, как медведь во время зимней спячки, лишь бы только ни о чем не думать. Это был единственный способ предохранить себя от помешательства. Не всякому он был доступен.

Для Барса же такое времяпровождение не представляло ничего трудного. Он мог просиживать по нескольку часов на одном месте, совершенно не тяготясь этим. Другое дело его сотоварищи. Были среди них несчастливцы, которым за несколько дней не удавалось убить ни одного белого медведя, такие возвращались вечером на шхуну совершенно развинченными и отупевшими. Про них говорили: «отравился соленым воздухом». На самом же деле это было страшное нервное истощение от жуткого однообразия природы. Ах, эта безграничная морская даль! Даже Барс, и тот не знал, что с ней делать. Особенно жутко становилось к вечеру, когда пейзаж менялся до неузнаваемости.

С наветренной стороны вдруг появился на поверхности воды гладкий осколок. Потом он превратился в белого медведя. Медведь взобрался на льдину и отряхнулся от воды, разбрасывая брызги во все стороны. В его фигуре было столько красоты и грации, что как-то странно было видеть его на общем фоне природы. В тонком, мокром от воды туловище зверя было что-то обольстительное, а от его густого белоснежного меха веяло царственной роскошью, недоступной самой прекрасной женщине.

Медведь держал во рту большую рыбу, тускло отливавшую серебром. Ничего не подозревая, он спокойно приближался к палатке. Вот он выбрал место поудобнее, положил рыбу на лед и придавил ее передними лапами: он готовился полакомиться. Но ему не удалось исполнить свое намерение. «Бах!» – прогремел в это время выстрел из ружья Барса. Медведь вздрогнул всем туловищем. Он немного приподнял голову, чтобы взглянуть на ненавистного врага, но было поздно: тело его уже мягко и грузно растянулось на льду. Он даже не успел ни разу рявкнуть.

Барс выдохнул из груди воздух и подошел к медведю. Он сменил свои рукавицы на рабочие и принялся проворно снимать шкуру с убитого зверя. Тело было еще теплое. Когда Барс отделял шкуру на левой задней лапе, нож скользнул в его руке и глубоко вошел в желтый слой сала. Слой оказался очень толстым и такого изумительного цвета, что трудно было поверить, будто это сало животного.

Барс на минуту оторвался от работы и принялся внимательно исследовать жировой пласт, понемногу вскрывая его своим ножом. Так поступал Барс и с соболями, и с дикими кошками, тщательно исследуя строение их тела, пока не осваивался с ним до последнего ребра.

Под слоем сала нож задел кровеносные сосуды, брызнула еще не застывшая кровь и обагрила белоснежный мех.

– Что за медведи в этих краях прямо девы райские, а не медведи, – пробормотал Барс, любуясь своей добычей.

Потом он попробовал вскрыть желудок зверя. В нем он нашел морскую траву, мелких рыбешек и песок все это перемешалось в клейкую массу и покрывало стенки желудка. Барс нашел в этой каше еще не переварившийся кусок рыбьей головы какой-то странной, невиданной формы. Барс извлек остатки рыб отнести их на шхуну и расспросить о них у Арнольда. Для Барса важно было знать, каких пород рыба водится в этих краях, что добывают себе в пищу белые медведи, в какие часы они едят, – таким путем он ближе знакомился с их повадками.

Вдали послышался слабый шум мотора. Не отрывая глаз от рыбьих останков, Барс лениво поднял одной рукой красный флаг и помахал им в воздухе.

На шхуне он увидел всех охотников, за исключением Осьминога. Начиная с Молнии, все вернулись с добычей. В каюте царило оживление: удача начала сопутствовать с первого же дня, все шло как нельзя лучше. На ужин было выдано по чарке рома, который окончательно растопил сердца охотников.

Когда они, возбужденные легким хмелем, шумно возвращались из столовой к себе в каюту, к ним подошел сзади Арнольд в сопровождении Франка и матросов. Помогая себе жестикуляцией, Арнольд поздравил охотников с добычей первого дня и сказал что-то лестное для них. Охотники смотрели, как он силился выговаривать слова, а сами думали о том, что, отдавшись настроению приятного удовлетворения, они совсем забыли про Осьминога.

Осьминогу не повезло: его доставили на шхуну с изувеченной левой ногой, и теперь он лежал в амбулатории и тяжко стонал. Охотникам сказали, что он поскользнулся, но они знали, что это не так. Осьминог промахнулся, когда стрелял в медведя. Прекрасный зверь, приведенный в ярость, загнал Осьминога на край льдины. Только тревога перед неизвестными силами врага помешала ему прикончить охотника: зверь ударил его лапой по левой ноге и бросился в воду; через мгновение фигура его уже скрылась в синей глубине.

Осьминог с большим усилием водрузил рядом с собой красный флаг и, держась рукой за древко, упал без сознания. Матросы доставили его в амбулаторию. Арнольд понимал кое-что в медицине.

– Ничего, поправится, но рана тяжелая, сказал он, торопливо чиркая спичку мокрой от сулемового раствора рукой.

Осьминог лежал в бреду. Что-то гораздо более сильное, чем телесная рана, угнетало его сознание. Перед глазами все время вставала и дразнила яркая, жгучая сцена: враг стремительным прыжком кидается в море и уходит в глубину, а он кричит: «Скорей, скорей, еще не поздно». Это видение его не оставляло. Враг смеялся над ним, дразнил его дерзкой медлительностью своих движений, а Осьминог не мог ничего сделать. Раздражение на свою беспомощность сменялось жалобами. Осьминог стонал, стиснув зубы.

Охотники неприязненно встретили радостное возбуждение Арнольда и угрюмо удалились в свою каюту. В одном углу ее стояла пустая койка Осьминога с аккуратно сложенным на ней одеялом. При взгляде на нее охотники ясно представляли себе терзания, которые переживал сейчас Осьминог.

Лежа на своей койке, Молния повернулся в сторону Барса и сказал взволнованным тоном.

– Слышь, Барс, Осьминог-то, бедняга, умереть и то, поди, не может от сраму. Самому бы впору наутек пуститься, а не медведю. Такой уж характер у нас, охотников: не повезет, так от одной заботы изведешься, как от проказы какой.

Но Барс только молча повернулся на койке. В его движении не было ничего вызывающего, но произвело оно впечатление невыразимо холодного равнодушия.

«Ах ты, тварь этакая!» – злобно подумал Молния, чувствуя, как в нем закипает ненависть, какой он еще никогда не испытывал. Отчасти в этом был повинен и хмель, но было что-то и еще, от чего Молния сперва даже растерялся: он почувствовал, что его ненависть готова рикошетом удариться о его же собственную грудь.

«Ну, ладно же», – решил про себя Молния.

Чтобы освободиться от этого чувства растерянности, Молния вскочил на ноги и обрушил на голову Барса поток брани.

– Барс! Мерзавец ты после этого, а не охотник. Болван! Смеешься над нами? Ты что о себе думаешь? Осьминог, поди, тоже человек, товарищ наш, а ты… Ты что думаешь, нам жизни жалко? Кто взял ружье на плечо, тому жизнь копейка. Парень смерти себе не нашел, так ты смеешься, за дурака его считаешь, срамишь его, что не помер? Он там, бедняга, стонет, места себе не находит, а ты тут подсмеиваешься. Скотина ты после этого, вот что! Ну, отвечай, коли ты человек!

Молния вложил в этот крик всю свою душу. Фигура его дышала подлинным трагизмом. Прежней растерянности как не бывало; она исчезла от этого бешеного крика, растаяла в звуках голоса, свободно и смело звеневшего в каюте. Ее место заступило чувство какой-то легкости и бесшабашности. Чтобы не дать ему ослабнуть, Молния крепко скрестил руки на груди и принял выжидательную позу.

Барс послушно поднялся со своего ложа и посмотрел прямо в глаза Молнии. Капля тишины упала в замершую каюту.

Барс хорошо знал характер своего противника, скорого на действия. Он чувствовал, что в вызове его, подогретом хмелем, нет никаких посторонних примесей. Глядя прямо в лицо Молнии, как будто пересчитывая все мускулы на его лице, Барс спокойно ответил, произнося раздельно каждое слово:

– Наговорил с три короба. Товарищ, товарищ! Чего там товарищ. Это пускай люди говорят. А кто хоть одной ногой забрался в горы, тому, как зверю, жить надо. Чтобы, значит, всяк сам по себе был.

– Чего-о? Хоть бы что путевое сказал, эх, ты!

– Куда уж нам о людях думать! Зверь штука страшная. Раздумывать, брат, некогда. При последних словах Барс пронзительным взором посмотрел на противника.

Молния замер от неожиданности: этот блеск глаз он где-то уже видел. Ах, да! – точно таким же взором Барс выслеживал свою добычу! При этом воспоминании Молния почувствовал, как уходит от него прежняя решимость.

– Слышь, Молния, я тут такой же зверь. А зверь, скажу я тебе, никогда не думает, что жизнь – копейка. Знаешь, чего мне смешно? Что ты из себя человека корчишь, Молния.

Голос Барса звучал монотонно, как ветер, пробегающий по верхушкам деревьев. Было бы бесполезно попробовать уловить в нем хоть какое-нибудь выражение. Молния, позабывшись, чуть было не поддакнул Барсу, но вовремя спохватился; он решил, что надо идти напропалую. Прилив ярости, от которой хотелось затопать ногами, вытолкнул его вперед.

– А-а, ты так? Ну, ладно, покажу я тебе. Выломаю твои худые руки, чтобы знал, как люди мучаются. А ну, держись!

С этими словами Молния раздвинул свои могучие руки и бросился на Барса. Все повскакали с мест, но никто не успел остановить Молнию.

– Ты что это? На меня?

Голос Барса прозвучал бессильно даже в этот критический момент. Но рука его с неуловимой быстротой уже схватилась за любимое ружье, а в следующий миг оно уже было наведено в упор на Молнию. Движения следовали одно за другим с плавностью человеческой походки.

Молния вздрогнул. Все его тело сразу остановилось, как будто внутри его что-то со страшным звоном обрушилось и стихло. Он почувствовал себя зверем, в которого направлен прицел, и стоял не двигаясь, точно прикованный к месту.

На мгновение воцарилась жуткая тишина. Все замерли. Но вот кто-то из стоявших заговорил нараспев шутливым тоном.

– Ну, чего там, Барс, оставь. Довольно баловать. Ну, днем еще куда ни шло, а то затеял, глядя на ночь, из ружья целить, брось, плечи затекут.

Барс так же быстро опустил ружье, как и поднял его. Потом неуклюжим движением крепко почесал у себя между ногами. Неожиданно для всех Молния вдруг расхохотался. Барс удивленно поднял голову и вперил взор в широко раскрытый рот Молнии, как будто впервые увидел перед собой этого человека.

Сзади послышался чей-то зевок: кто-то укладывался на койку. В тишине ночи не было слышно даже плеска волн. Барс тоже зевнул во весь рот и, повалившись на свою койку, закрылся с головой одеялом.

Молнию рассмешило неуклюжее движение Барса. Но это не выручило его из неловкого положения. В его смехе чувствовалось намерение умалить огромную гнетущую силу противника, сведя ее к смешному.

Несколько минут Молния простоял, сложив руки на груди. Тускло горела электрическая лампочка. В протрезвившейся голове Молнии, клоня ко сну, назойливо жужжала муха.