Охота на белых медведей продолжалась ежедневно. Приближалась весна. Как бы не желая расставаться с зимой, залив время от времени принимался буйствовать. В такие дни шхуна полным ходом спешила уйти к югу, спасаясь бегством от взбесившихся льдов. За несколько часов до шторма на море спускалась мертвая тишина. Среди бела дня все окружающее закутывалось в темную, как ночь, траурную фату. Лучи солнца, сочившиеся из серых просветов на небе, раскрывали взору поля величественных льдов, перенося людей в далекий от жизни фантастический мир, прекрасный и печальный, запечатлевавшийся в груди у всех незабываемыми картинами своеобразной морской поэзии.

Климат Крайнего Севера по его жестокости можно сравнить с тропическим, но без пылкости последнего. Все его явления носят печать мрака и уныния, настойчивости и беспощадности.

Штормы нарастали постепенно, вели всю природу к какому-то зениту и здесь разряжались с такой дикой силой, что казалось, будто это наступил конец мира. Море с воем вздымалось к небу, ледяные горы с грохотом наскакивали друг на друга, тесно схватывались и жутко скрежетали зубами, потом лавиной скатывались с водяных хребтов в адскую бездну и разлетались белыми осколками. Над всем этим со свистом пролетал норд-ост, и все повторялось сначала.

В такое время шхуна, выйдя из залива, пряталась за островок, лежавший на западе, и, притаившись здесь, словно птица, покорно выжидала повышения барометрического давления.

Иногда шторм стихал через несколько часов, но большей частью он свирепствовал по нескольку суток.

Все обитатели шхуны тогда томились от желания скорее избавиться и от спертого воздуха каюты, и от головной боли и лишь мечтали о дне, когда можно будет выйти на тихие ледяные поля.

Когда наконец наступал штиль, и шхуна снова входила в залив, спасавшиеся на другом конце его от шторма белые медведи, тюлени и нерпы словно по команде бросались вплавь, устремляясь к ледяным полям. Они наперегонки взбирались на льды, отряхивали здесь свои тела, помятые бурей, и жадно спешили насладиться воцарившимся затишьем.

В первый после шторма тихий день и люди, и звери чувствовали себя не в своей тарелке. Все они пережили страшную качку, вытянувшую и ослабившую у них все мускулы. Они старались тверже опираться на лед ногами, но сила уходила из других частей тела – тело обмякло, делалось непривычно грузным и чужим. Двигательные нервы прыгали, заставляли тело проделывать несуразные движения и бросали его на борьбу с необычными сопротивлениями.

Опытный хозяин, выводя на волю из конюшни застоявшуюся лошадь, старается унять в ней разлад между телом и нервами, чтобы предохранить ее от пагубных сопротивлений. Точно так же и обитатели льдов, поднимаясь на них с наступлением штиля, крепко держали в поводу свое играющее тело, уклоняясь от встречи с неожиданными опасностями.

Последний, решительный вызов был брошен Молнией именно в такой день.

В этот день среди льдов царило сравнительное затишье. Целые стан рыбешек, обыкновенно очень осторожных и предпочитающих держаться поближе к дну, резвились на поверхности моря. Чайки охотились за ними, оглашая воздух пронзительными криками. Тюлени важно и плавно рассекали волны, то прячась за ними, то появляясь на поверхности. Они тоже охотились за рыбой, но это была скорее игра, чем хищное преследование, скорее радость жизни, чем позыв голода. Время от времени они взбирались на лед, чтобы перевести дыхание. Но здесь их ожидали пули.

Охотники настолько уже привыкли к морю и осмелели, что сами вызывались на охоту, даже несмотря на сильную волну.

Спокойный серый цвет облаков решительно говорил за то, что полный штиль приближается с каждым мгновением. Можно было ожидать, что к полудню море совершенно успокоится.

Но в голубых глазах Арнольда отражалась какая-то настороженность; он долго не решался отдать приказание, чтобы спускали катер. Когда же распоряжение было отдано, он поставил условие: чтобы все охотники были спущены на ледяное поле, отстоявшее от шхуны на расстоянии получаса езды на катере.

Поле представляло собой нагромождение бесчисленных торосов, образовавшихся после бури и придававших ему вид огромной ледяной горы, какие редко встречались в заливе. В одних местах торосы, цепляясь друг за друга, громоздились ледяными хребтами, достигавшими по нескольку десятков сажен в вышину; в других они напластовывались друг на друга в виде обширных скатов. Когда набегала сильная волна, этот ледяной остров медленно кренился, поднимая над ней свои края, о которые волна хлестко разбивалась, разбрасывая каскады брызг.

Арнольд уже давно высмотрел этот остров в бинокль. После шторма, когда шхуна снова вернулась в залив, он первым делом обследовал, насколько изменился вид острова. Надо сказать, что перемена была резкая: во-первых, льдина отошла в глубь залива, а во-вторых, так выросла в своих размерах, что трудно даже было проследить взором ее очертания.

Местами на льдине образовались трещины, но они не внушали опасений Арнольду; он все-таки решил высадить здесь охотников. Удобная для высадки площадка была найдена. Охотники легко выпрыгнули на нее из катера и направились в сторону ледяных хребтов. Взобравшись на них, они оглядели широкую низменную часть ледяного поля, лежавшую по ту сторону.

Рельеф этой части был иного характера, нежели на южной стороне: работа ветра здесь была совсем другая. Местами льды лежали, напоминая мелкую рябь на поверхности воды, местами же образовывали возвышенности, отделенные друг от друга отвесными оврагами, над которыми плавал густой туман.

Там и сям на ледяном поле можно было различить редкие фигуры белых медведей. Благодаря своему белоснежному меху они были похожи на куски льда, углы которых были сглажены волнами. Не всегда их можно было различить на глаз. Иногда, наоборот, выдающиеся части льдов можно было принять за медведей, отдыхающих в лежачей или в сидячей позе. Но когда глаз присматривался к ним внимательнее, то легко отличал их от копошащихся живых существ по тому теплу, которое исходило от последних.

Вся партия была снабжена белыми покрывалами. Запахнувшись в них, охотники стали спускаться по ледяному скату. Скоро их фигуры разбрелись поодиночке и исчезли за торосами. Барс остался один.

Он попробовал закутаться в покрывало так, как закутывался в одеяло. Но при ходьбе покрывало распахивалось и спадало с плеч. Барс несколько раз повторил свою попытку – результат был тот же самый.

Барс с недоумением смотрел на белое покрывало, лежащее у его ног, не зная, что с ним делать – в положениях такого рода он не отличался изобретательностью. Наконец он догадался завязать покрывало на шее и на животе, как это делают маленькие дети, покрывало сидело прочно.

Барс сделал несколько прыжков, облачение не сваливалось. Барс остался этим недоволен, так как прыжки имели свое назначение. Барс притаился, как делал это, когда выслеживал зверя. Рука его тихонько высвободила ружье, а палец потянулся к курку. Потом Барс с поразительной быстротой отпрыгнул в сторону. Эти движения повторились несколько раз. Барс совершенно преобразился; от его неуклюжести не осталось и следа. Вот он снова принял неподвижное положение покрывало лежало у его ног, оно было сброшено как раз в этот момент. Так подготавливался Барс к тому, чтобы это нововведение не помешало ему в критическую минуту. Барс остался доволен испытанием. Он подобрал покрывало и снова укрепил его на своем теле. Потом почесал жесткую щетину на лице и стал спускаться совсем в другую сторону, отдельно от прочих охотников.

Глубокие трещины не раз преграждали ему дорогу. Каждый раз Барс останавливался, прислушивался к тишине и лишь после этого двигался дальше. Барс не принадлежал к сорту людей, которых охота приводит в легкое возбуждение, рисуя в их воображении разные картины. Нет, для Барса было дороже всего чувствовать себя совершенно одиноким среди безлюдной природы и ловить чутьем дыхание зверей.

Скат остался позади, на пути стояла отвесная стена тороса, за которой расстилалась плоская возвышенность.

Барс обвел взором подножие тороса. В одном месте, недалеко от края воды, как будто имелся проход. Барс без колебаний двинулся туда. Но в это время он всем существом своим почувствовал присутствие какой-то посторонней живой силы. Барс моментально подтянулся, приказал мускулам быть наготове и, вернувшись к прежнему спокойствию, быстрым прыжком перепрыгнул через впадину на другую сторону тороса. Не успела еще фигура Барса скрыться, как над его головой с вершины тороса скатился вниз какой-то живой клубок. Это были человек и медведь, сцепившиеся в ожесточенной схватке. Человек оказался Молнией.

Молния еще издали заметил фигуру Барса, спускавшуюся по ледяному скату. Неуверенная, мешкотная походка придавала фигуре беспомощный вид. Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Молния решил последовать за Барсом и побежал в обход, чтобы первым взобраться на торос.

Это была глыба льда, треснувшая от столкновения с другой и обращенная трещиной кверху. Молния хотел было обойти торос кругом, но неожиданно натолкнулся на белого медведя и получил от него жестокую царапину. Молнии не осталось другого, как схватиться с медведем.

Соскочив на ледяное поле, Барс сделал стремительный прыжок в сторону и прижался к стене тороса. Медведь, пронесся мимо, вытянувшись во всю длину своего туловища. Все это произошло с такой молниеносной быстротой, что Барс не успел схватиться за ружье. Зверь шлепнулся всеми четырьмя лапами и прокатился дальше, взбороздив лед когтями. Ледяная пыль вместе с развевающейся белой шерстью пронеслась перед глазами Барса, словно нежная буря.

Когда сила инерции иссякла, зверь повернулся в сторону охотников и угрожающе оскалил белые клыки. Барс направил свое ружье прямо ему в морду и уже готов был спустить курок, как вдруг раздался отчаянный вопль Молнии:

– Не смей стрелять! Моя добыча!

Барс оглянулся. Ему бросилось в глаза напряженное выражение на лице Молнии, тяжело дышавшего всем телом. Пока Барс разглядывал его дергающееся бледное лицо, налитые кровью глаза и красные губы, возле него послышалось зловонное дыхание зверя. Ни вскинуть ружье, ни вытащить из-за пояса нож уже не было времени. Воспаленные и блестящие, словно смазанные салом, глаза зверя, казалось, дотянулись уже до самого носа Барса, а улыбающиеся губы, придававшие такое страшное выражение всей его морде, были где-то совсем близко.

Барс остановил их своим острым сверкающим взглядом. В распоряжении его оставалось лишь одно-единственное оружие: собрав внутри себя все силы, Барс оглушительно гаркнул на медведя. От этого окрика, казалось, лопнули его голосовые связки и что-то оборвалось внутри. Но сила голоса оказалась достаточной, чтобы мгновенно парализовать мускулы противника. Медведь инстинктивно съежился и остановился. В тот же миг прогремел выстрел: это выстрелил Молния. Но слишком близкая дистанция и состояние растерянности помешали прицелу – пуля попала лишь в поднятую переднюю лапу зверя.

От удара медведь покачнулся и упал. Сильный толчок и запах пороха привели его в ярость. Брызнувшая из лапы кровь только подлила масла в огонь. Медведь свирепо заболтал в воздухе всеми конечностями, стараясь подняться и встать в боевую позицию против ненавистного врага, но сильная боль заставила его снова повалиться. Еще ни разу в жизни медведю не приходилось иметь дело с таким дерзким похитителем его сил.

Рев медведя перешел границу угрозы и превратился в рев стихийной ярости, забившей из всех пор его тела от кончиков шерстинок и до кровеносных сосудов. От ярости медведь защелкал зубами. Наконец он поднялся на задние лапы, выбросил вперед окровавленную переднюю и повел бешеную атаку на Барса.

Барс в это время уже сбросил с себя покрывало и стоял с охотничьим ножом в руке. Он не спускал глаз с медведя, весь превратившись в зрение, чтобы пользоваться каждым промахом ослепленного яростью врага. Глядя на него в упор, Барс думал: что делать – убить или нет? Нужно было немедленно решать, а решение, к удивлению самого Барса, не приходило. Наконец подумал, что надо, по крайней мере, понизить силы врага до уровня сил тяжело раненного Молнии. В нем говорило совсем не товарищеское чувство, сейчас просто шел бой зверя со зверем. О том же, чтобы перехватить у промахнувшегося соперника добычу, Барс думал меньше всего.

Державшаяся начеку фигура Барса была холодна, словно стальная игла, и прекрасна, как скульптурное изваяние.

Медведь обрушил удар своей здоровой лапы, но Барс ловко увернулся и проскользнул под другой лапой, окрашенной кровью. Удары сыпались беспорядочно один за другим с головокружительной быстротой, но безуспешно. Звук сталкивающихся тел и тяжелое дыхание врагов глухо отдавались от ледяной стены. Зверь и человек боролись, истекая кровью. Удары наносились и воспринимались с почти неуловимой для глаза быстротой.

Барс чувствовал в схватке, как все громче и прерывистее становится дыхание врага. Было ясно, что силы медведя от раны и от бешенства постепенно иссякают. Но и Барс уже пришел в полное изнеможение. Нужно было прижать зверя к стене, а самому быстро отскочить в сторону. Тогда Молния несомненно прикончит медведя.

Медведь стал уже пошатываться. Его мех взмок от пота и крови. Брызги их попадали в лицо Барсу, а его ноздри ощущали нестерпимый запах, исходивший от тела зверя.

Барс выбрал удобный момент и, скользнув за спиной врага, мелкими шажками отбежал в сторону. Выбравшись из водоворота борьбы, он тотчас же повернулся лицом к врагу, которого должен был сейчас прикончить Молния.

Молния совершенно обессилел. Но он все-таки собрал последние силы, поднял ружье и медленно прицелился.

Стволы ружья смотрели своими отверстиями прямо в сторону Барса! Барс вскрикнул и увернулся, но в воздухе уже прогремел выстрел. Что это? Молния, который всю жизнь оберегал охотничью честь, который с такой страстностью отстаивал ее возле тоскующего Осьминога, теперь стреляет в него, в Барса, спасшего же и честь, и жизнь, стреляет в своего сотоварища, перед которым следовало бы преклониться?! Что это, неужели Молния сошел с ума от тяжких ран?

Нет, происшедшее не было ни обманом зрения, ни сумасшествием. Ружье было наведено не случайно. Молния с нетерпением поджидал этого момента, все время встряхивая свои уходящие силы.

Звук выстрела вызвал у медведя новый прилив ярости. Зрение уже отказывалось ему служить, но ненасытная кровь бойца требовала продолжения борьбы: зверь мог умереть, но только не сдаться. Медведь снова собрался с силами и, как бы предупреждая об этом, протяжно заревел. Затем он колеблющейся, но стремительной походкой бросился прямо в ту сторону, где стлался пороховой дым.