Фигуры охотников, не выдержавших испытания, скрылись в густом тумане гавани, постепенно поглотившем прощальные крики. Браконьерская шхуна с остальными охотниками, среди которых был и Барс, отплыла без единого гудка, словно спасаясь бегством.

Несколько суток рассекала она приполярные воды. Море было синее, волны с белыми гребнями, соленый аромат стихии бодрил свежестью сердца охотников.

Волны плескались о борта с одной и той же песенкой: «а вот еще, ну, как? ну, что?», но холодный эфир продолжал оставаться прозрачным и голубым, и мотив этой песенки ничуть не надоедал. Мелодия была монотонная, но мир был так широк и приволен, что навевала она только здоровые и бодрые мысли. Но вот шхуна достигла наконец полярного пояса. Здесь во время штиля даже днем крутились на поверхности моря темные водовороты, словно кто-то размешивал в глубине жидкую тушь. А когда со стоном налетал норд-ост и на море опрокидывались горы волн, то они с воплями неслись за судном, угрожающе замахиваясь на него белыми клинками. Небо висело мутным пологом, края его дымились и разлетались в клочья. Впрочем, даже без холодного ветра и без этих волн было ясно, что шхуна вошла в полярные воды.

Судно прошло Командорские острова и нырнуло во впадину Анадырского залива.

Течение сразу же остановилось, показались плавучие льды. Ранней весной льды в заливе стоят скованные и не позволяют двигаться судам. В середине лета на юге они тают, и по мере таяния с них уходят прочь белые медведи. Этот промежуток времени не может быть упущен: он совпадает с охотничьим сезоном.

На мрачном фоне стихии льды блистали изумительной белизной. Охотники, собравшись у бортов, с острым любопытством взирали на их жуткую красоту и провожали взорами их холодный ход со смешанным чувством тревоги и возбуждения. Первым заметил такую льдину Осьминог. Вдали стали показываться льдины с сидящими на них белыми медведями.

– Ребята, гляди, гляди! Медведь! Ну и мех же, вот это мех! – воскликнул он. Медведь стоял, вытянув вперед нос, и, помахивая головой, издали наблюдал за невиданными гостями. Быть может, именно благодаря густому меху голова его казалась очень маленькой, гораздо меньше, чем у бурого или сибирского медведя. Во всей его фигуре, упершейся ногами в лед, было даже что-то миловидное.

Молния взглянул в ту сторону, куда показывал Осьминог, и сощурил глаза от удовольствия: существо, стоявшее на льдине, не имело ничего общего с теми медведями, каких он знал, и напоминало ему какое-то другое животное.

– Миленький ты мой, кушаньки хочет. Ладно, ладно погоди ужо, получишь. Вот этот самый дяденька Молния ха-а-рошего гостинцу принесет, – свинцового, как раз тебе по зубам, чтобы в самый лоб. У-фу-фу-фу-фу, ну и диковина же, что твой заяц!

Физиономия Молнии совсем расплылась от удовольствия. Он стоял, легонько постукивая пальцами о перила. Вдруг он заметил рядом с собой Барса и вспомнил, что еще ни словом не обмолвился с ним с тех пор, как они попали на шхуну. Ему захотелось завести с Барсом разговор.

– Слышь, Барс? Глянь-ко ишь какой ласковый. А на деле, о-го-го! – пальца в рот не клади. Что красивая баба: попадись только, все косточки твои обгложет, обсосет, уж так не оставит. А сам тем временем когтищами своими, что крючьями, так и будет по льду скрести: Хрясь! Хрясь!

Молния даже скрипнул своими нечистыми зубами, представляя себе эту сцену. Барс продолжал смотреть прямо перед собой, как бы не слыша слов Молнии, но в душе уже обернулся в его сторону и не спускал с него пристального взора. Безмолвие Барса оставило Молнию неудовлетворенным.

– Слышь, Барс, тебе говорю: по душе тебе такая штучка али нет?

Глаза у Молнии стали округляться, тон был вызывающий и дерзкий. Барс чувствовал раздражение собеседника, но ждал, когда оно достигнет зенита и заставит Молнию распахнуть тайники его сердца.

Вот он наконец оторвал глаза от льдины и перевел их на Молнию. По тону Молнии можно было бы подумать, что он в ответ вцепится зубами, но в глазах его светилась искренность.

– Чего пристал! Хочет глодать, ну и дай ему своих костей, – миролюбиво ответил Барс и отвел глаза в сторону.

Льдина с белым медведем отплыла уже далеко и готовилась скрыться из виду.

– Барс, в тебе прямо говоря для меня что баба, что медведь, все одно, люблю кто напрямик прет, как медведь.

– Слушай, Молния, чего пристал, говорю. По душе, не по душе, а коли напорешься, так рассуждать, брат, некогда будет.

– Разве что. А только не могу я, по-твоему. Эвон, в какую даль запыли: к Анадырской губе. Тут, брат, как ни крути, не выкрутишься… Слышь, Барс, вон и водку ты пьешь, будто сосешь ее. А я одним духом люблю, чтобы хлоп! – и готово. И к бабам ты какой-то холодный, будь перед тобой хоть какая красавица. А я против рожна и то попру: жизнь так жизнь, смерть так смерть мне все одно. Погляжу я на тебя, ненадежный ты человек, Барс, что ветер, право. И чего ты только охотником заделался? Хоть убей понять не могу. Знаешь, Барс, я сперва страх любил глядеть как зверь падает окровавленный. А теперь и самому подчас так и хочется схватиться насмерть, словно зверю хорошему, и биться, биться, пока конец не придет. Одной этой надеждой и живу, Барс, – слышишь ты это или нет?

Тон у Молнии все повышался, он сам уже не мог разобрать, где кончается в нем человек и начинается зверь. Ему, проведшему полжизни в тайге, было гораздо понятнее выражение физиономий жителей лесного царства, чем готовые на всякий компромисс человеческие слова. Порой он наблюдал, как бьются смертным боем олени, выламывая друг другу прекрасные рога и разбрасывая белую пену. Его приводила в восторг их бешеная непримиримость, отчаянная, не знающая компромисса. В такие моменты в нем росло желание погибнуть самому такой же красивой и мужественной смертью. Вся жизнь его – жестокая, проведенная в предельном напряжении сил, получила бы тогда свое оправдание. И во имя этого мыслимого оправдания Молния никому не позволил бы посмеяться над своими убеждениями, выношенными на грани жизни и смерти.

Убеждения Молнии казались ему самому непоколебимыми, но это только так казалось где-то в душе у него копошилась тревога, что от одного удара, нанесенного с неожиданной стороны, эти убеждения сорвутся и рухнут, подобно снежному обвалу, вызванному звуком шагов. А ведь прежде эта тревога была ему совершенно незнакома. Нужно было сейчас же найти предательскую трещинку, иначе она грозила непоправимыми последствиями. Бросая вызов, Молния готовил все силы к решительной схватке.

Но стрелы его убеждений оказывались бессильными против Барса. Этот хрупкий, легко уязвимый на вид человек при лобовом столкновении вдруг преображался и вырастал в могучее дерево, высоко возносящее свою вершину.

С наветренной стороны плыла новая льдина, грозя вот-вот натолкнуться на борт шхуны. Барс проводил ее безучастным взором и, оторвавшись от перил, быстрой походкой направился в каюту. Глядя на его тщедушную фигурку, колеблемую ветром, никто не мог подумать, что это тот самый охотник, который уложил страшного медведя в Уда.

– Гнида несчастная; и чем только живет человек! – пробурчал Молния, с изумлением гляди вслед удаляющейся фигуре Барса, и в сердцах плюнул на палубу.

* * *

– Завтра выходить на охоту!

Это распоряжение, достигнув охотничьей каюты, создало среди ее обитателей атмосферу возбуждения.

– Наконец-то! Пришел час!

Это было не простое возбуждение артиста, готовящегося к первому дебюту, к нему примешивалась тревожная мысль, что придется отстаивать охотничью честь в неблагоприятных условиях бурного моря и противного ветра. Дело было даже не в количестве охотничьих трофеев, в котором предстояло соревноваться, а в том, что неизвестные способности каждого впервые получали свое оценочное клеймо. Страшило, впрочем, не столько даже это самое клеймо, сколько выводимая на свежую воду мизерность собственных сил, о которых до сих пор каждый был высокого мнения, страшило собственное ничтожество и приводила в содрогание мысль, как можно было жить этой вольной жизнью, полагаясь на свои ненадежные силы.

В этот вечер Молния принялся приводить в порядок свое ружье. Его примеру последовали и прочие обитатели каюты.

Ружье у Молнии было двуствольное, с американским клеймом. Его владельцем был сначала русский пушнинник, от которого ружье перешло в руки одного тунгусского князька, а потом попало к Молнии.

Молния попросил ружье, когда гостил на тунгусском стойбище. Он был совершенно покорен этой изумительной вещицей. Много стоило ему трудов получить ружье в полную собственность. Никто так и не узнал, каким путем оно ему досталось, знал об этом только Молния.

Когда любимая вещь не обнаруживает недостатков, тем дороже она становится ее обладателю. Это чувство испытал к своему ружью и Молния. Он верил в него, верил в то, что эти стволы помимо его воли дают верный прицел в зверя, как верно целились они когда-то в тунгусского князька.

Кончив чистить ружье, Молния несколько раз провел рукой по его гладким стволам – медленно и ласково, как поглаживают сокровище, хранимое пуще зеницы ока. Наслаждаясь ощущением от этого холодного прикосновения, он пробормотал, обращаясь к ружью, словно к человеку:

– Смотри брат, не подгадь. Народ-то кругом знаешь какой- пальца в рот не клади.

Бывали случаи в охотничьей жизни Молнии, когда он по нескольку дней безрезультатно преследовал зверя. Ружье набивало плечи до красноты, до опухоли, до боли. Бывали дни, когда, шатаясь по тайге, он почти терял сознание от голода. Приходилось поддерживать жизнь мясом куропаток: нежное и мягкое, оно начинало казаться горьким и сухим, как щепка; от нестерпимого зуда в деснах его приходилось пропускать, не жуя в горло. Временами голод тянул Молнию, как лошадь, к траве. Молния выискивал влажные, сочные стебли, у корней которых вились земные черви: такие стебли были вкуснее. Когда силы приходили совсем в упадок, Молния ловил небольших гадюк, которые водятся в холодном климате, и, раздирая их вдоль туловища, поедал тут же на месте. Поглаживая рукой ружье, Молния перебирал в памяти картины этих лишений. Они занимали его больше, нежели выражение лица тунгусского князька, мелькнувшее перед его глазами в тот памятный трагический момент. В лишениях этих было нечто такое, что не вознаграждалось одной лишь охотничьей добычей. Сладостная притягательная сила их овладевала Молнией все больше, по мере того как росла его охотничья сноровка. Ему хотелось до последнего своего издыхания остаться с сознанием, что он настоящий охотник.

Молния очнулся от дум и огляделся по сторонам: его окружали такие же матерые охотники, как и он. Чувство, похожее не то на тревогу, не то на настороженность, зашевелилось в груди Молнии. Ему показалось, будто на лице у Барса мелькнула усмешка, несомненно обращенная к нему.

– Смеешься, тварь? Смейся, смейся, пока голова на плечах! – пробормотал Молния, стиснув зубы, и с ожесточением снова принялся протирать свое ружье.

Ружьишко у Барса было старенькое, досталось оно ему от учителя. Произошло это в оружейном магазине в Саппоро, где учитель покупал себе новое ружье. Сравнив то и другое, учитель любовно погладил своего старого друга и, передавая его Барсу, сказал строгим тоном:

– Помни, в нем душа моя сидит, слышишь?

Рука учителя, которой он разглаживал бороду, когда ружье перешло к Барсу, заметно дрожала. Мелкая дрожь эта произвела на Барса неизгладимое впечатление. Сколько раз пытался Барс бросить это ружье потом, когда в его груди поселилась ненависть к учителю! Но каждый раз он ловил себя на том, что от этой мысли его рука сжимала ружье лишь еще крепче. Теперь оно уже стало для Барса как палец, неотъемлемой частью тела.

Барс наново перевязал ложе ружья проволокой и потуже закрутил ее концы. Потом отцепил от пояса охотничий нож, вытащил его из ножен и оглядел блестящее лезвие. Оно было, как и всегда, безукоризненно острое и отливало белым цветом. Нож был нужен, когда ружье попадало в воду, нужен был и при неожиданных схватках со зверем. Барс снова вложил нож в ножны. Все его приготовления были закончены.

Барс поднял голову. Вид охотников, всецело поглощенных тем же самым делом, поразил его. На лице у Барса изобразилось детское изумление. Широко раскрыв глаза, он обвел блестящим взором всех охотников и остановил его на Молнии, заметив, что дульные отверстия двустволки Молнии направлены прямо в его сторону. Барс крикнул:

– Что, Молния, из которого ствола сподручней бить?

Барсу еще ни разу не доводилось иметь дело с двустволкой; его действительно интересовал этот наивный вопрос: из которого ствола стрелять сподручнее? Но для Молнии этот вопрос был столь неожиданным, что он чуть не подпрыгнул на своем месте. Ему сначала показалось, будто Барс громко кричит на него. Машинально, по привычке, Молния дернул за собачку указательным пальцем правой руки. Сухо щелкнула пружина. Только тогда возглас Барса дошел до сознания Молнии.

– Эх ты, двустволки не знаешь, что ли, охотник! Не все равно, что правое, что левое? Небось, нету таких дураков, чтобы тянуть за оба курка сразу, ха-ха-ха-ха! Ишь ты, какую хитрую машину завел!

Изумление Барса казалось искренним. Это окончательно развеселило Молнию.

Видя, что Барс действительно не знает двустволки, он так и покатился со смеху:

– Уа-ха-ха-ха-ха, ребята, слышь, Барс-то: двустволки, говорит, в глаза не видел!..

– Чего регочешь, Молния? У правого-то прицел, небось, другой, чем у левого.

– Уа-ха-ха-ха-ха, ребята, слушай, слушай: прицел, говорит, другой.

– Небось, из правого-то чаще бьешь, а?

– По очереди бью, чудак ты этакой.

– Ну и ловкая машина! Выстрелил раз, а тут тебе второй готов. И заряжать легко подумать только!

Тон, каким задавал вопросы Барс, был по-прежнему простым и наивным, смех у Молнии сам собой пресекся. Но потом Молния спохватился и захохотал еще громче.