В 1786 году леди Фрэнсис Энн Крю иронично отметила, что удобство английской моды обогатилось типично парижской фантазией, считая элегантную сдержанность своих соотечественниц гораздо более утонченной. В то же время Fashionable Magazine[38] писал: «Это Лондон, как правило, диктует моду Парижу, а не Париж Лондону», а Magasin des Modes[39] замечал: «Мы могли бы сравнить эти две нации с кокетками, которые непрестанно завидуют друг другу, боятся оказаться похожими, но одна постоянно копирует другую».

Хотя английскую моду обожали, манеру одеваться британок часто считали несколько скованной по сравнению с французскими женщинами, «такими непринужденными и полными обаяния». История взаимодействия двух культур была долгой: даже само слово «fashion» произошло от нормандского «fachon» (французское «façon»), которое в XI веке пришло в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. Несмотря на утверждения Fashionable Magazine, на деле именно парижский стиль и мастерство как никогда задавали тон в Европе. Вдохновляясь английскими базовыми элементами, парижские модистки добавляли к ним то самое je-ne-sais-quoi[40], ради чего богатые английские леди и европейская элита стекались в Париж, и в первую очередь к мадемуазель Бертен.

В XIX веке, продолжая эту связь двух культур, молодой лондонец Чарльз Фредерик Уорт рискнул попробовать свои силы в Париже. Став французским подданным и кутюрье императрицы Евгении, большой поклонницы Марии-Антуанетты, он основал первый Дом моды, соответствовавший современным представлениям. В XX веке Габриэль Шанель возвела английские ткани, такие как джерси и твид, на вершину французской моды, и, замыкая круг, в 1996 году леди Диана стала одной из первых, кто появился на публике в творениях Джона Гальяно для Dior.

В предреволюционный период, когда увлечение англоманией носило скорее поверхностный характер, у некоторых проявлялась и политическая англофилия. Помимо страстного следования британской моде, герцог Шартрский, позже ставший герцогом Орлеанским, одобрял конституционную систему Англии и поддерживал эту идею. Итог всем известен[41]. Он выезжал на королевскую охоту в английских экипажах, что выглядело как явный вызов его августейшему кузену. Людовик XVI, хотя и был раздражен, сохранял молчание, чем вызывал недоумение иностранных гостей, потрясенных его пассивностью. Во время своего первого визита во Францию в 1777 году брат Марии-Антуанетты Иосиф II предчувствовал опасность этого течения, которое он считал губительным как для своей сестры, так и для французской монархии. И он не ошибался. Сомневаясь в разумности этой светской прихоти, Луи-Себастьян Мерсье написал: «Таким образом, мы больше не боимся наших врагов. Мы привыкли к формам, которые с презрением отвергали 30 лет назад. Но взяли ли мы лучшее из того, что у них имелось?»