Графиня д’Оссён, которую описывали как обаятельную, «почти красивую» блондинку, была лишена особых амбиций и преданно служила королеве Марии-Антуанетте, желая лишь ее счастья. В 1783 году она заняла бывшие покои герцогини де Полиньяк, которая после назначения гувернанткой детей Франции переселилась в крыло принцев. Уютные покои, состоявшие из 10 комнат, располагались в старом крыле дворца, с одной стороны выходя на Мраморный двор, с другой – на двор принцев. Устав от высокомерия, царившего в салонах своей фаворитки, Мария-Антуанетта сблизилась с дамой гардероба. Из-за отсутствия значительных личных средств, которые позволили бы ей достойно принимать королеву, мадам д’Оссён получила от Людовика XVI дополнительное содержание на «расходы на стол». Годовое жалованье на ее должности составляло 8100 ливров, но в период с 1782 по 1789 год оно увеличивалось в среднем до 22 500 ливров [28]. Эта значительная сумма была результатом разумного подхода короля: вместо реформирования устаревшей системы он стремился обеспечить выполнение обязанностей дамы гардероба без злоупотреблений. Более того, проводя время с этой новой подругой, его супруга избегала общения с придворными, чьи аппетиты были куда более ненасытными. Оригинальные документы, касавшиеся гардероба Марии-Антуанетты, дошли до нас лишь частично. Однако одним из самых интересных является каталог под названием Gazette des Atours[32] [29]. Благодаря мемуарам мадам Кампан долгое время считалось, что этот сборник образцов тканей представлялся королеве каждое утро для выбора нарядов на день. Однако отсутствие проколов от булавок говорит о том, что он использовался иначе.

Его небрежный вид вызывает вопросы. Грубо вырезанные лоскуты тканей разных размеров приклеены без особой аккуратности при помощи простого красного воска, а надписи с исправлениями создают впечатление поспешности и беспорядочности. Некоторые рукописные заметки указывают на тип или происхождение украшений, однако сами украшения отсутствуют. Датированный между 1782 и 1784 годами, этот каталог, по-видимому, служил рабочим инструментом для мадам д’Оссён. Вопреки распространенным представлениям, Мария-Антуанетта не надевала свои платья лишь один раз. Учитывая, что она переодевалась примерно трижды в день, то в течение года ей бы понадобилось более 1000 нарядов! Однако это абсурд, что становится очевидным, если тщательно изучить документы ее дамы гардероба. На самом деле платья регулярно обновлялись за счет добавления новых украшений, созданных мадемуазель Бертен и мадам Помпей, второй важной модистки Марии-Антуанетты. По стоимости эти украшения зачастую значительно превосходили сами материалы, особенно учитывая, что сложные ткани уже вышли из моды, а труд швей стоил дешево. Этот принцип, довольно современный по своей сути, заключался в том, чтобы «оживлять» базовые наряды, такие как простое черное платье, обновляя аксессуары в зависимости от обстоятельств и веяний моды. Однако такая стратегия не всегда была экономичной. В первый год своего назначения мадам д’Оссён не справилась с задачей контролировать траты: перерасход бюджета оказался самым высоким за все время – 115 500 ливров, что почти удвоило ежегодный бюджет в 120 000 ливров. В своем письме к генеральному контролеру финансов она искренне извинилась перед королем. Следует отметить, что 1782 год стал годом приема графа и графини дю Нор, сопровождавшимся множеством торжеств, воремя которых Мария-Антуанетта и ее гостья соревновались в элегантности. Чтобы компенсировать этот перерасход, весной 1783 года дама гардероба предложила переделать наряды, предназначенные для не состоявшейся поездки в Марли. Таким образом, королева, вероятно, ознакомилась с каталогом, чтобы утвердить выбор платьев. В результате расходы снизились на 30 %, чему, вероятно, также способствовало усиливавшееся пристрастие королевы к простоте.

Через год о каких-либо ограничениях речи уже не шло. После того как Мария-Антуанетта подверглась резкой критике из-за появления в простом белом муслиновом платье, она вновь должна была предстать во всем королевском величии. Это оказалось весьма кстати, так как в то же время свой пост занял новый генеральный контролер финансов Шарль-Александр де Калонн. Чтобы восстановить доверие и имидж двора, Калонн, прозванный «чародеем», начал с ликвидации накопленных долгов. Открыв доступ к займам, он покрыл огромные задолженности членов королевской семьи, например долги графа д’Артуа на сумму 21 000 000 ливров. Чтобы заручиться поддержкой придворных, он раздавал пенсии и вознаграждения, надеясь на их более благоразумное поведение, которое позволило бы забыть скандальное банкротство рода Роганов-Гемене в предыдущем году. Калонн вернулся к режиму мягкой экономии, увеличив бюджеты на роскошные мероприятия Версаля. Все это льстило молодой королеве, беззаботно далекой от финансовой реальности, о которой ее к тому же никто не уведомлял. После периода умеренности в 1785 году расходы на одежду Марии-Антуанетты вновь взлетели до беспрецедентной суммы 258 000 ливров, что означало превышение бюджета на 138 000 ливров. Весной 1787 года, потерпев неудачу в попытке устранить дефицит казны, Калонн был отправлен в отставку, оставив государство на грани банкротства. Это объясняет сокращение расходов на гардероб во втором полугодии, которое, однако, было полностью сведено на нет излишествами первого.

Оставим бухгалтерию и вернемся к «Вестнику». Несмотря на его приблизительный вид, этот ценный документ позволяет получить представление о тканях и любимых цветах королевы в интересующий нас период. Преобладали однотонные ткани или ткани в полоску, а также с неяркими или размытыми узорами. Встречаются полутона, включая обширную палитру сиреневых, бледно-розовых, фиолетовых и сливовых оттенков; затемненные голубые тона, преимущественно с серым подтоном; светлая гамма, от песочного до розовато-бежевого; немного пастельных тонов; несколько кислотных оттенков, а также разнообразные коричневые тона. Ткани, все шелка, в основном поставлялись торговцами Ленорманом, Левеком и Барбье. Среди них: флорентийская тафта (однотонная и очень легкая), обыкновенная тафта (однотонная, с эффектом омбре или шанжан, иногда с узором), атлас (однотонный, блестящий, как с узором, так и без него), пу-де-суа (однотонный, плотный, тяжелый, очень богатый шелк) и бархат. Хлопчатобумажные ткани включали: базен (хлопковая ткань с матово-глянцевым эффектом, часто полосатая и обычно белая), несколько образцов ткани Жуи (хлопковой ткани с набивным рисунком, производимой в Жуи-ан-Жоза) и муслин (очень тонкая, воздушная белая хлопчатобумажная ткань) [30]. Хотя отсутствие отделок делает анализ неполным, в целом коллекция производит впечатление элегантности, что подтверждается описанием английской путешественницы в июле 1784 года: «Ее туалет был превосходным и весьма простым. Панье слегка увеличенного объема, турецкое платье из тафты сизого цвета (коричневого с оттенком синего), отделанное по всему краю узкой белой лентой; лиф украшен очень маленькими агатовыми пуговицами» [31].

Три года спустя журнал учета мадам Элофф дополнил эти сведения. Модистка из Версаля, которая вела свое дело в павильоне Лефран на улице Оранжереи и сотрудничала с мадам Помпей, мадам Элофф занималась ведением учетных книг, в которых подробно фиксировались ежедневные поставки. В этих записях указывались все покупки клиенток, уточнялся тип работы, все материалы, а также стоимость изготовления.

Мадам Элофф

Аделаида-Генриетта Дамовиль родилась в Париже в 1759 году в семье мастера по изготовлению париков. В 1782 году, незадолго до своего 24-летия, она вышла замуж за Жан-Шарля Элоффа, который на тот момент был парикмахером в Версале [32].

В 1885 году граф де Резе частично опубликовал работы мадам Элофф под названием «Мода и обычаи времен Марии-Антуанетты. Дневник мадам Элофф». Среди этих кип бумаг, ныне хранящихся в Национальных архивах, когда-то лежал корсаж Марии-Антуанетты, который теперь находится в музее Гальера. В 1792 году Жан-Шарль Элофф держал галантерейную лавку на улице да Ба в Париже. Его супруга скончалась в начале 1806 года [33].

Ателье мадам Помпей обеспечивало гардероб королевы украшениями и различными мелкими аксессуарами, предназначенными в основном для уже существующих нарядов, описания которых содержатся в журнале. В нем представлены все оттенки, отмеченные в «Газете», к которым добавляются более насыщенные и яркие тона, такие как синий, зеленый и фиолетовый, расширенная палитра серого, немного красного, а также заметно участившееся использование полосок, совмещавших все упомянутые цвета. Мастерские на улице д’Оранжери занимались изготовлением на заказ, декорированием, изменением и даже починкой королевских предметов гардероба. Их деятельность, более традиционная, чем творческая, обходилась дешевле, чем услуги Le Grand Mogol. Однако, хотя их расходы и не достигали уровня мадемуазель Бертен, частота поставок и огромные объемы делали их услуги весьма дорогостоящими. Все это подводит нас к извечной теме финансов.

Большинство историков ошибочно опираются на версию мадам Кампан, которая создавала ложное впечатление, будто все в гардеробе Марии-Антуанетты было организовано как по нотам. По ее свидетельствам, все сводилось к 108 предметам в год, включая: 36 платьев для официальных церемоний при дворе, 36 роскошных платьев для вечерних приемов и 36 легких платьев для повседневной носки. Если бы все было так просто! На самом деле частные встречи королевы с мадемуазель Бертен усложняли организацию, которая и так уже десятилетиями сталкивалась с различными трудностями. Личное участие королевы в формировании своего гардероба лишь добавляло хлопот. Архивные материалы [34] показывают, что во времена герцогини де Майи был найден обходной путь, чтобы адаптироваться к постепенному отказу от традиционных моделей в пользу новых стилистических направлений в одежде королевы. Эти сведения стали известны благодаря оригинальным документам, составленным Луи Ле Ба, секретарем дамы гардероба. Этот уроженец Версаля имел за плечами долгую карьеру службы при дворе. Среди прочего он ранее занимал должность секретаря-казначея гардероба дофина. Людовик XVI, зная о его преданности, назначил его на службу к своей супруге в 1776 году, когда тому было 54 года. Ле Ба оставался на своем посту вплоть до последних дней в Тюильри.

В отчете Луи Ле Ба за 1780 год подтверждается число 108, упомянутое мадам Кампан, однако распределение типов платьев в нем значительно отличается. В перечне значатся всего 23 церемониальных наряда, часть из которых сохранилась «с прошлого года», 32 платья а-ля полонез, из которых 8 также перешли «с прошлого года», и 50 роскошных платьев, «совершенно новых». Несмотря на частичное перераспределение гардероба для нововведений, инициированных королевой, общая стоимость расходов удвоилась и острая проблема превышения бюджета так и не была решена. И вот снова этот вопрос! Хотя это и не была единственная причина, пристрастие Марии-Антуанетты к отделке от мадемуазель Бертен играло значительную роль. Эти изысканные мелочи, превращавшие самое простое платье в произведение искусства, стоили очень дорого и обсуждались только между модисткой и королевой. Трудно сомневаться во влиянии Марии-Антуанетты на появление в 1781 году платья с широким панье, украшенного васильками (в том же году был заказан фарфоровый сервиз с васильками для Трианона), или на церемониальное платье с украшениями «цветы Трианона» 1783 года. Далекий от этих творческих размышлений, дотошный Луи Ле Ба сосредоточился на доказательстве «завышенных» цен на модные изделия, уделяя особое внимание случаю Бертен. Поскольку ее товары оставляли непосредственно у королевы, как он уточнял в отчете для придворной дамы, он подозревал ее в том, что она выставляла счета за «предметы, которые никто не видел и не оценивал, получая оплату без подтверждения, что они были доставлены». Действительно, в одной из записок 1781 года содержится небольшое упоминание о расходе свечей для «маленькой гардеробной, которая находится у королевы», подтверждающее существование отдельного от основной гардеробной помещения в личных покоях Марии-Антуанетты. Но где оно находилось? Согласно недавним исследованиям [35], в антресоли, созданной в 1781 году во время строительства кабинета Меридиан, существовала «комната со шкафами для королевы», куда можно было спуститься по небольшой лестнице, сохранившейся до сих пор. Вероятно, эта комната и была той самой малой гардеробной. Комната находилась рядом с покоями, которые занимала графиня Прованская на первом этаже. Когда в 1787 году та переехала, чтобы освободить место для дофина Людовика-Жозефа, некоторые помещения перешли к супруге его гувернера, герцогине д’Аркур. К этому времени они включали три комнаты: будуар, кабинет и библиотеку. После смерти дофина в 1789 году Мария-Антуанетта передала эти помещения герцогине де Турзель, назначенной в июле новой гувернанткой детей Франции вместо Иоланды де Полиньяк. Ей разрешили оставить рядом с собой ее дочь Полину, для которой обустроили две комнаты в антресоли матери: одну скромно меблированную, где спала служанка, и другую, оформленную с изяществом, с нишей для кровати и креслами, обтянутыми белым и желтым дамастом с арабесками [36]. В этом плохо освещенном помещении, окна которого выходили на внутренний двор, Полина довольно безрадостно жила до 6 октября.

Покои Турзель

Сегодня покои Турзель состоят из четырех комнат антресоли и своеобразного чердака. Первоначальная планировка не сохранилась, так как во время Реставрации покои были перестроены для Мадам Рояль[33]. По словам Луи Ле Ба, именно в тот год, когда был построен кабинет Меридиан, а мадам д’Оссён вступила в должность, на месте нынешней передней, ведущей к лестнице, которая поднимается в покои королевы, находилась комната со шкафами, так называемая маленькая гардеробная. Как вспоминает Полина в своих мемуарах, ее жилье погружалось в темноту уже с 14:00, что подтверждается свидетельством секретаря о расходе свечей в маленькой гардеробной.

Хотя мы не знаем, как выглядело это помещение тогда, расположение всего в нескольких шагах от покоев королевы позволяет предположить его назначение. Так как Мария-Антуанетта принимала мадемуазель Бертен несколько раз в неделю, им необходимо было иметь под рукой платья, чтобы завершить отделку (кружевом, газом, цветами, лентами, пуговицами и т. д.). Из-за этого происходил постоянный обмен между внутренними службами и Le Grand Mogol, где в зависимости от обстоятельств заканчивали работу над нарядами. Возможно, королева также держала рядом несколько предметов для повседневного туалета. Таким образом, давно отлаженная организация была полностью нарушена, к великому огорчению серьезного Луи Ле Ба. Секретарь был не первым, кто столкнулся с этим…

Луи Ле Ба был не первым, кто задавался вопросами о поставках от мадемуазель Бертен. Его коллега по фамилии Ле Брюн, занимавшийся делами графини д’Артуа, заинтересовался этим даже раньше. Примечательно, что его документы чудом сохранились до наших дней. Их изучение демонстрирует удивительно рациональное бюджетное управление, значительно более строгое, чем то, которое велось в окружении королевы. Уже с 1775 года поставки и счета мадемуазель Бертен подвергались тщательной проверке, велись переговоры, чтобы снизить суммы или хотя бы округлить. Из небольшой записки Ле Брюна 1780 года мы узнаем, что с целью продемонстрировать, что тарифы модистки завышены, были изготовлены точные копии одной из ее газовых накидок и пояса из Le Grand Mogol, которые стоили намного меньше [37].

Со своей стороны, секретарь мадам д’Оссён предложил проверять все изделия мадемуазель Бертен с помощью другой модистки, чтобы установить их справедливую стоимость. Эта идея не имела практического смысла и была отклонена. Ни он, ни другие преданные служители двора не учитывали креативность мадемуазель Бертен, которая на тот момент была неслыханной. Однако в 1783 году по предложению своего секретаря графиня д’Оссён распорядилась провести тщательную опись гардероба и сопоставила ее с выставленными модисткой счетами. Она действительно обнаружила некоторые расхождения в количестве, вычла их из общей суммы, начала обсуждать цены и добилась приятных скидок. Экономия оказалась незначительной, но мадам д’Оссён продолжала тщательно контролировать поставки и расценки мадемуазель Бертен. Эти споры, кажется, никак не повлияли на их добрые отношения, так как в 1786 году дама гардероба оставила свою подпись в брачном контракте племянницы мадемуазель Бертен [38]. В 1826 году наследники модистки сообщили дочери мадам д’Оссён о задолженности в 12 000 ливров [39]; это свидетельствует о том, что последняя сама была ее клиенткой.

В действительности деятельность Марии-Антуанетты с ее модисткой дублировала функции служителей гардероба, систему которых следовало бы полностью реформировать. Однако, за исключением замены главной смотрительницы гардероба, никаких значительных изменений не последовало. В результате параллельно сосуществовали две системы: с одной стороны, Мария-Антуанетта, стремившаяся лично участвовать в создании своего гардероба, и с другой – внутренняя служба, функционирование которой не поддавалось кардинальному изменению. В 1784 году, снова по идее Луи Ле Ба, даме гардероба было предложено испытать новую организацию, предположительно более экономичную. Мадемуазель Бертен оставили лишь наиболее креативную часть работы, убрав из ее обязанностей оформление манжет и отделку кружевами, за исключением нарядов для торжественных выходов. Часть платьев теперь отправлялась на доработку в мастерские мадам Помпей в Версале, ее труд и материалы обходились дешевле. Некоторые вещи доставлялись с улицы д’Оранжери службой Версаля, другие – иногда прямо от Бертен. В то же время служители гардероба продолжали изготавливать часть украшений, используя кружева, закупленные у мадам Помпей на метраж. Зачем упрощать порядок, если можно усложнить его!

В итоге «лечение» оказалось хуже самой «болезни». В 1787 году в книге учета мадам Элофф значилось не менее 270 метров шелковых кружев, и это далеко не все. Среди прочего отмечены 444 фишю и около 2500 метров лент. Учитывая, что существовало еще четыре поставщика, которые обеспечивали примерно такое же количество, общий метраж достигает поразительных 5000 метров. По сути ничего не поменялось: мелкие изделия и материалы поставлялись в поистине невероятных количествах для одной-единственной женщины, даже если это была самая кокетливая из королев: «Количество было настолько велико, что многие предметы отправлялись на списание, так и не будучи использованными», – писал Ле Ба. Хотя Мария-Антуанетта и согласилась сократить покупки у своей любимой модистки, служба гардероба, со своей стороны, закупала материалы у мадам Помпей в изобилии для «простоты и удобства», как выразился секретарь. Однако кажется, что версальские модистки все же имели доступ к королеве лично, поскольку мадам Элофф помечала заказы словами «по выбору королевы», хотя и крайне редко. В большинстве случаев значилось «для королевы», иногда с указанием имени служительницы, сделавшей заказ, или рассыльного. Возникает также вопрос о необходимости всех этих переделок: удлинения рукавов, переделки платьев и юбок, замены манжет, починки обуви «для королевы». Действительно ли все это предназначалось исключительно ей по причине предпочтений или экономии? Или вещи подготавливали к следующему списанию по реформе? Поскольку, увы, данные слишком разрозненны, трудно прийти к ясному пониманию ситуации. К тому же неизвестно, что именно оставляла себе графиня д’Оссён, а что раздаривала Мария-Антуанетта, щедрая на подарки. Что касается секретаря, то нельзя не отметить его тщательную работу: благодаря методичной оплате счетов дефицит бюджета сократился, а долги не накапливались. Уже это было немалой заслугой.

Мадемуазель Бертен против мадам Помпей

В 1782 году оборот у мадемуазель Бертен составил 72 346 ливров, у мадам Помпей – 17 587 ливров.

В 1785-м у мадемуазель Бертен – 87 597 ливров, у мадам Помпей – 25 527 ливров.

В 1787-м у мадемуазель Бертен – 60 225 ливров, у мадам Помпей – 25 248 ливров.

В 1790-м у мадемуазель Бертен – 47 735 ливров, у мадам Помпей – 10 208 ливров.

С 1782 года за гардеробом следила мадемуазель Ларсонье. В 1786-м она стала крестной матерью дочери мадам Элофф. Девочку крестили в Версале, в мае [40], когда реформа службы шла полным ходом. Можно ли на этом основании предположить наличие «конфликта интересов»? И да и нет, поскольку переплетение отношений – зачастую семейных – между дворцом и городом было нормой. В Версале злоупотребления были институционализированы на протяжении десятилетий. Людовик XV это прекрасно понимал, однажды признавшись своему министру Шуазёлю: «Воровство среди моей свиты огромно; но его невозможно прекратить… пусть остается этот неисправимый порок» [41]. Были затронуты все службы: конюшни, охотничий двор, ответственные за освещение и провизию… Даже самые низшие слуги пользовались натуральными льготами. Например, слуги, отвечавшие за освещение покоев королевы, получали ежегодный бюджет, сопоставимый с затратами на одежду. Право на белые и желтые свечи, закрепленное за слугами и горничными, приносило особенно высокие доходы, поскольку пчелиный воск был роскошью по сравнению с животными жирами, из которого обычно изготавливали свечи. Еда, которую не употребили семьи короля и принцев, ежедневно в огромном количестве оказывалась на городских рынках, принося доход слугам, отвечавшим за стол. Обильные ночные перекусы, так и не тронутые, перепродавались на следующий день камердинерами. Даже льняные салфетки (аналог современной туалетной бумаги) после стирки продавались через уполномоченных «по делам Его Величества», а зола из каминов перерабатывалась для изготовления мыла и других продуктов.

Такой порядок вещей никого не побуждал к экономии. На всех уровнях социальной лестницы стремились извлечь наибольшую выгоду, и траты были невообразимыми. Версаль представлял собой бездонную яму, из которой невозможно было выбраться без радикального пересмотра всей системы. Однако финансы государства не позволяли этого, поскольку упрощение сложной структуры должностей и наследственных обязанностей требовало бы щедрых компенсаций их владельцам, а также понадобилось бы определить пенсии слугам, часто трудившимся из поколения в поколение. Отказ от натуральных привилегий повлек бы повышение жалований и выплату компенсаций. Таким образом, ни один «королевский чиновник» не собирался поступиться своими интересами. Если в 1780 году под управлением Неккера удалось упразднить более 400 должностей в королевской свите, то затем Война за независимость США окончательно исчерпала бюджет. От могущественных вельмож до самых скромных все продолжали черпать из неиссякаемого источника, который казался вечным.

Что могла сделать Мария-Антуанетта, кроме как закрывать на это глаза? Ее осаждали просьбами разного рода [42], которые не решались адресовать самому королю, – кто за мужа, кто за сына, кто за слугу, – и королева, одновременно щедрая и искавшая покоя, подписывала финансовые распоряжения, даже не читая их [43]. В Трианоне, где она находилась вдали от жадного двора, Мария-Антуанетта наслаждалась иллюзией спокойной личной жизни. Однако эта ловушка быстро захлопнулась, и она оказалась под давлением алчных фаворитов, чью неблагодарность она не смогла заранее предугадать. В 1787 году, когда Мария-Антуанетта стала вмешиваться в государственные дела, пока Людовик XVI был не «в состоянии», как она писала, было решено сократить расходы на освещение ее покоев. В результате затраты сократились более чем вдвое, несмотря на компенсации, выплаченные работникам за потерянные доходы. Однако уже через год, под давлением камеристок, жаловавшихся на финансовые потери, старый порядок был восстановлен, что, разумеется, мадам Кампан предпочла не упоминать в своих мемуарах. В 1788 году Людовик XVI, вопреки протестам клана Полиньяк, который открывал список сокращений, решил упразднить множество ненужных должностей в свите своей непопулярной супруги, которую уже тогда обвиняли во всех бедах. Это было несправедливо, но удобно: знать и народ обрушили критику на королеву, избегая упреков в адрес короля, которого пока щадили. «Это была настоящая волна ненависти к ней» [44]. Королева, которая презирала придворный этикет, которую порицали и за пышные наряды, и за минималистичные платья, к тому же австриячка, была виновна во всем. Именно теперь рекомендации Марии Терезии, предостерегавшей свою дочь от излишней дружбы, расточительности и неумеренности в туалетах, приобрели смысл. «Король известен своей умеренностью, и вся вина ляжет на вас», – писала она в 1776 году [45].