Мы встречались почти каждый день в театре на утренних спектаклях. Меня проводила соседка-билетер, а Нилу – ее двоюродный брат, который работал здесь художником-декоратором. Мы всегда сидели на галерке, неподалеку от ложи осветителей. Наше знакомство ограничивалось этими встречами в театре, но оно уже стало глубокой и сердечной привязанностью. На некоторые спектакли мы ходили по нескольку раз и, хотя хорошо знали их содержание, отдельные мизансцены и реплики, всегда волновались, ждали чего-то нового.

После спектакля временами прогуливались у театра. Перебивая друг друга, читали на память монолог Незнамова из пьесы «Без вины виноватые», повторяли реплики мольеровского Гарпагона, пробовали копировать неповторимые жесты и интонации портного из «Очной ставки» и, понятно, удивительную походку и движения Дианы из «Глупая для других, умная для себя».

В то время в нашем сознании актеры сливались с ролями. Если, например, актриса исполняла роль тети Кати в «Хто смяецца апошнім», нам хотелось улыбнуться ей при встрече. Но когда мы вспоминали, что она же пани Вашемирская в «Соловье», улыбка исчезала с лица.

В начале лета театр поехал на гастроли. Мы даже не договаривались с Нилой о встрече после его возвращения. Это понималось само собой…

Но нам довелось встретиться не скоро, только в тяжелую зиму сорок второго года…

…Облава была неожиданной. Я успела спрятаться в склепе. По мне стреляли, но – повезло – промахнулись.

Вырвавшись из облавы, я добежала до минской окраины – Ляховки. И там, у реки, увидела Нилу. Мы бросились друг к другу, прислонились к стене дома и, торопясь, заговорили. Я узнала, что Нила с родителями уезжает куда-то в деревню.

* * *

Помню, как после освобождения нашего города я впервые пришла в театр. Все было родным и знакомым: вестибюль, лестницы, зрительный зал, галерка. Шла пьеса про подпольщиков, про убийство гауляйтера. Давно любимый актер играл заместителя фюрера. Играл так, что, несмотря на внешнюю непохожесть, был именно тем палачом, которого я своими глазами видела в войну.

В тот момент, когда должна была состояться казнь гауляйтера, я невольно наклонилась влево и приткнулась к плечу соседки, как некогда к плечу Нилы. И в то же мгновение встретилась с удивленным взглядом незнакомой женщины. Я остро почувствовала, как не хватает мне Нилы.

…Я уже знала ту невероятную, хотя и естественную для времен войны историю, происшедшую с ней.

Как только театр вернулся в город, я зашла в дирекцию и спросила про двоюродного брата Нилы.

– Он погиб под Белградом, – сказали мне. – Может, вам дать адрес его матери?

Я долго не шла на ту Кожевенную улицу. Когда же, наконец, отважилась постучать в двери, меня встретила невысокая седая женщина.

С тяжелым чувством зашла я в комнату. Это чувство исчезло не скоро. Наверное, после того, как женщина, наплакавшись, сказала, что очень благодарна мне за это посещение. Она говорила про сына, которого я никогда не видела, показывала фотокарточки, которые собрала по знакомым. А потом я услышала про Нилу…

* * *

Деревня, куда переехала семья Нилы, была небольшой. Все знали друг друга. И приезд людей из города, в голодуху, никого не удивил. Отец Нилы, Федор Павлович, жил здесь у своего брата, занимался хозяйством. Нила помогала ему. Временами она отлучалась из деревни менять картошку на вещи.

На самом деле Нила шла на связь с отрядом.

Мать Нилы, которая до войны была учительницей рисования, часто собирала у себя детей. Те уроки были светлым лучом в жизни деревенской детворы. Единственное, о чем просила мать Нилы, – не писать войну. И дети рисовали деревенскую улицу, поле, лес, делали смешные автопортреты. Особенно любила она Витю Осаенко и не раз говорила, что у мальчика потрясающие способности.

…Это случилось перед самым отходом семьи Нилы в партизаны. Каратели ранили брата Вити Осаенко, который возвращался из разведки в отряд. Он так и умер в полиции, никого не выдав на допросе. Каратели сделали обыск в хате Осаенко. Ничего, кроме Витиных рисунков, не нашли. Но именно рисунки навели на след. Потому что среди них был портрет человека в кубанке с красной лентой. Лицо человека напоминало лицо Федора Павловича…

Полицаи схватили Витю и отца Нилы. Мальчик, захлебываясь слезами, кричал, что схожесть случайная. Федор Павлович успокаивал его. Он говорил, что недоразумение выяснится, что детский рисунок – не основание для расправы. Но, видимо, у карателей были другие доводы…

Нила бежала за отцом и мальчиком до самого леса. Она умоляла карателей, чтобы отпустили, но ее оттолкнули.

Люди похоронили Федора Павловича и Витю. А Нилу – ни живую, ни убитую – так и не нашли.

* * *

Прошли десятилетия. Как-то художница нашей детской редакции, в которой я работала, подала на увольнение. Вместо себя она порекомендовала женщину, которая уже была на пенсии, но согласилась поработать месяца два.

Лицо Марии Карловны, новой художницы, было нервным, нездоровым, со сжатыми губами, и мы удивлялись, когда неожиданно оно делалось открытым и ясным. Мы не знали, есть ли у Марии Карловны близкие, – она никогда не говорила о них. Однажды наша сотрудница рассказала, как мило произносит первые слова ее внук. Мария Карловна легко, открыто засмеялась.

Я спросила:

– У вас тоже есть внуки?

– Дочка, – ответила Мария Карловна и, повернувшись к окну, начала поправлять рисунок.

Она поработала у нас, как и договаривалась, ровно два месяца. На прощание оставила свой адрес и с некоторой неловкостью пригласила заходить.

* * *

Приближалось очередное празднование Дня Победы. На летучке у нас долго обсуждался план номера. На первой странице решили поместить романтический рисунок. Редактор предложил мне обратиться к Марии Карловне.

…Комната как комната. Стол с кистями и красками. Стеллаж с книгами, никелированная кровать, застланная бело-голубым покрывалом. И все же что-то встревожило меня, как только я зашла сюда. Постепенно я осмыслила причину этого беспокойства. На стенах – портреты. Одно и то же женское лицо, только в разных возрастах. Я сидела за столом рядом с Марией Карловной, рассказывала ей о редакционной задумке, а сама время от времени поднимала взгляд на портреты.

Вот девушка с разбросанными по плечам кудряшками. Вот она же двадцати двух лет…

И вдруг я рванулась с места и будто остолбенела у небольшой картины, которая висела слева. Длинная каштановая коса, тонкие руки, что заплетают ее, почти детское лицо с глазами цвета незабудок.

– Нила! Она ваша дочка? Живая?

Я умоляюще посмотрела на Марию Карловну.

Побелевшее лицо, тихий и твердый ответ:

– В сентябре ей будет сорок.