Он был наказан одиночеством. Сам знал, что это случилось по его вине, из-за характера, когда-то жесткого и властолюбивого. Глядя на его лицо, всегда будто растерянное, желтоватое, на слабую согнутую фигуру, трудно было представить, что когда-то он выгнал из дома дочку. Выгнал напрочь, потому что она связала жизнь с сыном неприятного ему человека.

Старый Грахольский занимал узкую, с теневой стороны комнату в шумной коммунальной квартире. Лепные украшения под потолком и большая печка с амурами и психеями делали это жилище похожим на музей. И, как в плохом музее, здесь царили холод и тишина. Только шарканье старческих ног и шуршанье кота Мура, падкого на хозяйскую валерьянку, свидетельствовали, что в этой комнате живут.

На кухне старика видели нечасто. В углу, под столом, стоял его примус, изъеденный ржавчиной, и хлопотливые хозяйки, по очереди моя пол, стирали с него пыль.

Питался Грахольский в институтской столовой, а утром и вечером на электрической плитке готовил чай.

Соседи заходили к Грахольскому только одолжить спичек или соли. Иной раз просили «напрокат» Мура.

Единственной гостьей, которая часто заглядывала в комнату, была шестилетняя Люция. Добрая, слегка беспомощная улыбка появлялась на лице старика, когда к нему заходила маленькая девочка с глазами цвета спелой вишни. Слабыми руками в синих венах он прижимал девочку к себе и, кто знает, о чем при этом думал, – может, о том, что мог вынянчить на своем веку не одного внука и что единственная непоправимая ошибка изувечила всю его жизнь.

Люсянё, как называл старик девочку, росла без отца. Мать ее, Фаина Германовна, работала медсестрой в больнице и часто дежурила по ночам. Как-то, когда Фаина Германовна оставила Люсянё ночевать одной, девочка попросилась к старику. С того времени она часто перебиралась к нему. И Грахольский внимательно следил, чтобы ночью с нее не съехало одеяло.

– Люсянё, – шептал он тихо. – Люсянё. – И, улыбаясь, добавлял: – Революция!

Такое громкое имя стояло у девочки в метрике.

Был в году один день, когда комната Грахольского превращалась в самый шумный угол коммунальной квартиры. Соседи знали: старик пригласил своих студентов отметить защиту дипломов. Тогда Мур бродил по коридорам, недовольный и хмурый, как будто боялся, что от разговоров и шума разбегутся все квартирные мыши.

Старика же было не узнать. Он выпрямлялся, его глаза становились по-мальчишески озорными.

– Георгий Иванович! – гремело на всю квартиру. – Почему мне тройку поставили? Я же такой проект отгрохал. Сельская больница на двести мест!

– Слишком много больных хотите, за это и тройку получили…

– Нет, вы только подумайте! Лида Савина защитила проект на пятерку!

– Что удивительного! Красавица родила красавца!..

И так до ночи.

Праздник по случаю защиты студенческих дипломов! Каждый год старик ждал его с нетерпением.

И в тот год тоже ждал…

Около двенадцати Грахольский угощал Люсянё чаем с рафинадом и вареной колбасой-фаширкой. А несколько часов спустя они были уже в убежище. Двое суток старик ни на шаг не отпускал от себя Люсянё, все ждал, что приедет мать и решит: уходить из города или нет. Но на третьи сутки прибежала соседка и сказала: город горит. Старик схватил Люсянё и побежал домой.

Дом еще не тронуло пламя. Грахольский лихорадочно открыл двери, накинул на девочку свой пиджак и потом растерянно присел, не зная, что хватать.

…Они еле выбрались на шоссе и с сотнями других беженцев потянулись на восток. Измученная и перепуганная, Люсянё еле топала за стариком.

– Мама назвала тебя Революцией, – подбадривал ее Грахольский. – Ты должна быть мужественной девочкой!.. Будешь?

Они тянулись от деревни к деревне. Женщины приглашали их в хаты. Отдохнув, старик с девочкой плелся с беженцами дальше. Вместе с ними шел на восток белобрысый парень лет девятнадцати. Когда старику было невмоготу тянуть Люсянё, парень садил девочку себе на плечи. Вообще, это не очень нравилось парню. Но он не бросал спутников. Только изредка раздраженно говорил старику:

– Да брось ты свой чемодан! Что в нем, золото?!

Грахольский не отвечал.

Время от времени слышался гул самолетов. Тогда люди разбегались, ложились на обочины, прижимались к земле. Стрекотали пулеметы… Когда самолеты исчезали, с земли поднимались не все. Один раз не поднялся Грахольский, хоть Люсянё кричала, дергала его за рукав…

Белобрысый взял девочку за руки, подхватил чемодан Грахольского и двинул вперед.

Где-то под вечер они присели отдохнуть. Белобрысый открыл чемодан. Думал, может, там найдется какая еда. Но в чемодане были только пара рубашек и чертежи. Удивленно, недоуменно белобрысый начал читать:

– Аркадий Савченко. Дипломная работа. «Проект детского кинотеатра „Красные дьяволята“». Маргарита Макарова: «Проект жилого дома по улице Советской». Константин Орехво – …жилой дом… Осип Магидов – …школа.

* * *

Аркадий Савченко – мой отец. Он так и не защитил свой диплом. Точнее, защитил, построив в армии свой первый мост и погибнув на нем под обстрелом.

Рита Макарова тоже защитила свой диплом. В бою под Переволоками. Там, в партизанском лесу, ее могила.

А диплом отца теперь у меня. Его прислала моей матери женщина из Кургана – Людмила Николаевна Вересаева, бывшая Люсянё-Революция. Через десятки лет отыскала она нашу семью и передала единственное, что осталось от отца и отцова учителя. Она же и рассказала в письме часть этой истории…

Я смотрю на проект отца, на эскизы рельефов. Каждый из них – это кадр любимого им с малых лет кинофильма «Красные дьяволята». Во дворе, обсаженном деревцами, перед входом в кинотеатр скульптуры дьяволят – мальчиков в шинелях и буденовках. На обложке проекта пометка старого Грахольского: «Поздравляю, мечтатель! Отлично!»

Мать говорит: отец мечтал построить свой кинотеатр в родных Шатилках, чтобы вся детвора в округе здесь собиралась.

Мне очень жаль: я не архитектор. Я только могу рассказать о незаметной и тоскливой жизни учителя моего отца, который в свои последние дни думал не о себе.

А вот архитекторов очень прошу: постройте в Шатилках юношескую мечту моего отца – детский кинотеатр «Красные дьяволята».