Теперь пришло время сказать, что не только за спиной Николая Ивановича, но впереди, так сказать перед грудью и вообще кругом, нет ничего. Полное отсутствие всякого существования, или, как острили когда-то: отсутствие всякого присутствия.

По дороге в чешский Мост мы совершенно нелепо заблудились, причём дважды. Сначала проехали нужный съезд и только 70 километров спустя поняли, что едем не туда. Я почувствовал неладное, лишь когда перед глазами возник указатель «Последний съезд перед государственной границей», а потом ещё один – на Вроцлав/Бреслау. Так мы, сами того не осознавая, сменили трассу и вместо Дрездена поехали на восток, в сторону Польши, так что до города Фрауэнкирхе[49] добрались с некоторым опозданием. Вскоре после Дрездена это случилось снова: на развязке автобана мы выбрали не то направление. Оплошность стоила нам почти целого часа.

Мы с мамой сидим в её старенькой «Шкоде Фабиа». Я за рулём, поэтому отдал маме папку с распечатками о городе Мост, тамошней системе лагерей, Судетской топливной компании и попросил почитать вслух в качестве подготовки к нашей поездке на выходные. В основном это статьи из Википедии об истории мест, которые мы намереваемся посетить. За чтением вождение и навигация отошли на второй план, вероятно, это и стало причиной путаницы. Объяснение простое, логичное и справедливое. Но, конечно, всегда есть пространство для интерпретаций. Например, можно предположить, что какая-то сила хотела удержать нас от поездки в Чехию, а можно поразмышлять о том, как это характеризует всё наше предприятие.

Как бы то ни было, чуть позже мы всё же нашли нужный съезд с федерального автобана № 17 и по однополосным петляющим дорогам добрались до немецко-чешской границы в районе Чески-Йиржетина. Местечко расположено среди холмов в регионе с величественным названием Рудные горы. Сразу за пограничным знаком с государственным гербом три магазина в видавших виды деревянных хибарках предлагают всевозможные сувениры и безделушки, преимущественно «Made in China». Мы обсуждаем, в ходу ли в Чехии евро, и тут же ужасаемся своему невежеству относительно соседней страны.

Небольшая горная дорога, идущая от границы, усеяна женщинами в неоновых шортах и безвкусных майках из дискаунтера за углом. Они стоят на обочине через каждые 200–300 метров и напряжённо смотрят в противоположную от нас сторону. У их ног на асфальте стоят контейнеры (синие, с белыми крышками), в них пластиковые бутылки для воды с неразборчивой рекламой. Кажется, женщины чего-то ждут. За поворотом становится ясно, чего именно – велогонку «Джиро Литвинова» (судя по надписям на велошортах, она называется именно так). Слева от нас возникает идиллическое тёмно-синее лесное озеро. Молодые люди в красных спортивных костюмах установили вдоль дороги помост и поливают проезжающих мимо велосипедисток и велосипедистов из пожарного шланга. Сегодня запредельная жара, и, хотя у нашей маленькой «шкоды» нет индикатора температуры, по ощущению (и по потению) сейчас 45 градусов в тени. Кондиционер включён на полную мощность, но капли пота всё равно падают на руль. Город начинает мелькать между елями. Пока мы спускаемся с горы и выезжаем из леса, панельные многоэтажки, дома на несколько семей с черепичными крышами и дымящие промышленные трубы заслоняют горизонт. Когда мы достигаем подножия, я прошу маму, которая теперь за рулем, ненадолго остановиться: хочу снять на «Инстаматик» знак на въезде в город, как уже делал это в других местах. На этот раз чёрными буквами на белом фоне написано «ЛИТВИНОВ».

До окончания Второй мировой войны на этом месте находились деревни Оберлёйтенсдорф, Нидерлёйтенсдорф и Мальтхойерн. В октябре 1938 года в результате Мюнхенского сговора регион отошёл нацистской Германии и стал частью района Брюкс (немецкое название современного Моста). После капитуляции подавляющее большинство этнических немцев были изгнаны из Судетов, в некоторых случаях с применением насилия. Территории, отошедшие Германии по Мюнхенскому соглашению, вновь стали частью Чехословакии.

Итак, с «Инстаматиком» в руках я стою на полосе для аварийной остановки и пытаюсь выбрать правильный ракурс съёмки. Стоя на другой стороне дороги, пожилая женщина в оранжевом жилете кричит мне что-то непонятное. Я ненадолго оборачиваюсь, пожимаю плечами и снова возвращаюсь к своему объекту. И тут меня едва не сбивает группа велосипедисток, спускающихся с горы на огромной скорости. Я в ужасе, дама в жилете со смиренным выражением лица произносит по-чешски фразу, которая может означать что-то вроде: «Я же предупреждала, мой дорогой!»

Я возвращаюсь в машину, и мы обсуждаем, что делать дальше. Уже половина двенадцатого, на два часа у нас назначена встреча с историком из Моста. В качестве места встречи я предложил отель «Капитоль», где мы забронировали два номера. Итак, у нас есть два с половиной часа, включая дорогу от Литвинова до Моста, правда, если верить карте, последний находится всего в десяти километрах. Перед встречей нам хотелось бы посмотреть всё, что покажется интересным в Оберлёйтенсдорфе и Нидерлёйтенсдорфе, к тому же после длинной дороги мы успели проголодаться. Так что мы направляемся в центр, проезжаем кварталы с панельными домами разных стилей и десятилетий социалистической застройки и чувствуем себя почти как в одной из стран бывшего СССР. Больше всего меня удивляет, что здания находятся в плохом состоянии, несмотря на членство в ЕС и тот факт, что социализм закончился 25 лет назад. Из-за широких улиц в сочетании с большими пустыми пространствами между домами город выглядит покинутым. То тут, то там заметны попытки компенсировать уныние разноцветьем фасадов. Многие магазины с панорамными витринами давно закрыты, так что оценить степень упадка можно даже из окна машины. По дороге нам встречаются немногочисленные местные жители, глядя на них, можно предположить, что жизнь в сегодняшнем Литвинове не слишком сладкая. Мы едва не проезжаем мимо небольшого исторического центра Оберлёйтенсдорфа (сегодня он называется Náměstí Míru – Площадь мира) – настолько незаметен он среди панельных кварталов. Остановившись на парковке для посетителей – с информационными стендами, всевозможными городскими картами и парковочными автоматами – мы оглядываемся в поисках возможности быстро перекусить.

Ясно, что кулинарных изысков здесь ожидать не приходится. Между закрытым главпочтамтом и ратушей расположена Cukrárna U Radnice – «Кондитерская у ратуши»; мы решаем сесть на открытой террасе а-ля биргартен: столы и стулья здесь стоят не на тротуаре, а на деревянном помосте с ограждениями в старонемецком или старочешском стиле. Кроме нас, в эту субботу сюда забрели лишь несколько пенсионеров, внешне они ничем не отличаются от своих восточногерманских сверстников. Активно жестикулируя, я пытаюсь объяснить двадцатилетней официантке с обесцвеченными волосами, в ярких кроссовках и с таким же ярким маникюром, что мы хотели бы два капучино, воду и что-нибудь поесть. К сожалению, ни один из известных мне языков не помогает понять, что может предложить «Кондитерская у ратуши», – в итоге я указываю на ломтики белого хлеба с яичницей на соседнем столике. Зато стоящее на столе меню подсказывает нам, что в Чешской Республике в ходу кроны, а не евро. Мой хлеб с яйцом напоминает еду в пришедших в упадок санаториях постсоветского пространства: вкус почти отсутствует. Я достаю папку с распечатками и просматриваю их, пытаюсь понять, что может заинтересовать нас в Литвинове в контексте пребывания здесь Карла. К сожалению, фотографий, сделанных в этих местах, не сохранилось. У нас нет никаких зацепок, за исключением записи в солдатской книжке, указывающей на то, что он отвечал за охрану военнопленных в 379-м батальоне охран тыла. Из статьи в Википедии, посвящённой Оберлёйтенсдорфу, я узнаю о «немецком посёлке», основанном нацистами: «Жилой квартал Осада был построен строительным бюро “Римпль” по заказу концерна “Рейхсверке Герман Геринг” и согласно планам Гюнтера Маршалла в период немецкой оккупации. Квартал представляет собой интересный с архитектурной точки зрения ансамбль этого периода». Кроме того, на одном из интернет-форумов о Второй мировой войне я нашёл информацию о том, что там же были расквартированы военнослужащие упомянутого батальона. Что ж, есть шанс, что это место связано с Карлом. К сожалению, я не нахожу в сети никакой информации о том, как найти Осаду в современном Литвинове. Однако благодаря Гугл-картам можно посмотреть на расположение домов, и оно намекает, что Осада может находиться к северо-востоку от старой рыночной площади: тупиковые улицы с рядами домов отходят от широкой подковообразной центральной улицы. В центре подковы угадывается парк с небольшим ручьём, её концы замыкает магистраль, соединяющая посёлок с исторический центром и пригородами. В плане всё это очень напоминает жилой поселок Хуфайзен, построенный в 1920-е годы в берлинском районе Нойкёльн. Помимо органичного расположения улиц, жилых домов, парков и зелёных зон, от остальных кварталов Литвинова – по крайней мере, если смотреть с высоты птичьего полета – посёлок отличает, прежде всего, концепция рядовой застройки: однотипные дома выстроены в ряд и делят друг с другом боковые стены. Впрочем, уверенности в предположении нет. На туристических картах, найденных на парковке, место обозначено как Horní Litvínov – Хорни-Литвинов. Осада не упоминается вовсе, а чешские названия не позволяют сделать каких-либо выводов. Сначала по-английски, потом по-немецки я спрашиваю бежевых пенсионерок, сидящих с латте за соседним столиком, не знают ли они, как найти посёлок, но только когда нацарапываю на салфетке «O-S-A-D-A», их лица светлеют и они указывают нам дорогу. На вопрос, с чем связан мой интерес, я не нахожу короткого ответа и говорю почти односложно: «Просто так».

C рыночной площади мы едем на север, затем по Подкрушногорскому проспекту на восток, пока не замечаем первые здания, которые могут относиться к Осаде. Это двухквартирные крашеные в серый дома с почти квадратными расстеклованными окнами в белых рамах и высокими двускатными жестяными крышами. В крыши встроены эркеры с дополнительными окнами, так что в домах фактически три этажа, а не два, как кажется на первый взгляд. Периодически круглые арки прорываются сквозь фасады, образуя проходы во дворы и подъездные пути. Некоторые дома в хорошем состоянии, иногда с уродливыми пластиковыми дверями и окнами, а другие совсем обветшали, зато как будто сохранили первозданный вид.

Кто-то развесил на бельевой верёвке детские вещи – белый слюнявчик в цветочек, красные ползунки, жёлтую маечку с коричневым пятном. В другом дворе небольшой парк со скамейками. Пожилые женщины – обе с видавшим виды перманентом – оживлённо болтают, а рядом, на лужайке, стоят пакеты с продуктами из бюджетного супермаркета «Билла». Две девушки в ярких шлёпанцах и воздушных летних платьях, припарковав новенький «Мини Купер», весело несут покупки домой. Высунувшись из окна, их окликает пожилая дама. В ответ они смеются и машут руками. Когда нацисты заселяли посёлок (это было примерно в 1939 году), деревья, если и были высажены, не могли давать такую приятную тень. Но всё было новым и хорошо организованным. До сих пор на некоторых домах видны старые эмалевые таблички с номерами блоков и домов. В центре подковообразного посёлка, там, где сегодня расположены культурный центр и большой супермаркет, находился плац. Того романтического очарования слегка заросшего и обветшавшего мира, которое Осада приобрела сейчас, тогда, наверное, не было.

Неделю спустя я сижу за столиком модного веганского бистро в Кёльне и разговариваю со знакомым архитектором, ушедшим на пенсию. Я показываю ему фотографии, которые сделал в Осаде, чтобы уточнить пару терминов для описания посёлка. После того как мы обсудили двускатные крыши и оконные рамы, он задумчиво добавляет: «Ну, и самое ужасное, что качество строительства всех этих нацистских комплексов довольно высокое, то есть, в принципе, несмотря на человеконенавистническую идеологию, они строили по-настоящему хорошо». Я думаю о том же, когда брожу по дворам и проулкам Осады: похоже, живущие здесь люди вполне довольны своим жильём.

В 1976 году коммунистическое руководство открыло в центре посёлка дом культуры в виде трёх смыкающихся треугольников. И до сих пор Citadela Litvínov – Литвиновская цитадель – предлагает интересную художественную, культурную и образовательную программу. Прямо перед комплексом, основная часть которого, по-видимому, расположена под землёй, стоит удлинённое здание, мало чем отличающееся от производственного цеха или склада. Теперь в нём расположен большой супермаркет сети «Билла». Разница между внутренним и внешним – то есть ансамблем нацистской эпохи вкупе с коммунистическим домом культуры и гладкими, блестящими поверхностями из мира капиталистического потребления – вряд ли могла быть более разительной и причудливой. И пока внутри веганские соевые сосиски ждут попадания на гриль, снаружи время работает на разрушение всего комплекса. Я покупаю кефир в тетрапаке, минеральную воду и упаковку яблок из Новой Зеландии. От кондиционера в супермаркете покрываюсь гусиной кожей, а снаружи едва не получаю тепловой удар. Напротив супермаркета, в маленьком магазинчике в цокольном этаже дома на углу, продаются местные овощи и фрукты. Продавец в чёрном фартуке и бейсболке до блеска начищает фрукты кухонным полотенцем. «Эти яблоки наверняка вкуснее», – с досадой думаю я.

Треугольная цитадель не единственное авангардистское здание в Литвинове, построенное в коммунистические времена. Примерно в полукилометре к востоку, на том же Подкрушногорском проспекте, находится Колдум (Koldům – Kolektivní dům v Litvínově, или дом-коммуна), подлежащий охране памятник архитектуры. Строительство комплекса продолжалось с 1949 по 1958 год. Чешские архитекторы Вацлав Хильски и Эвжен Линхарт стремились создать архитектуру, которая благоприятствовала бы жизни в коллективе. Все необходимые объекты были частью целостной замкнутой структуры: школы, детские сады, общие кухни и столовые, комнаты бытового обслуживания, холодильные отделения и кладовки, медицинские кабинеты, бассейн, дом культуры и местная администрация должны были органично сосуществовать под одной крышей. В сущности, оба архитектора ориентировались на функционализм довоенного времени, а в одном из тогдашних архитектурных журналов в равной степени ссылались на швейцарца Ле Корбюзье и советских авангардистов. Проект был отмечен золотой медалью на архитектурной триеннале в Милане.

Мы останавливаемся перед главным входом Колдума. Честно говоря, всё это выглядит как обветшалый спальный район в каком-нибудь забытом постсоветском мегаполисе. В передней части комплекса сегодня находится гостиница. Мужчины с волосатыми торсами, внушительными пивными животами и сигаретами в уголках ртов стоят в своих комнатах, хорошо видимые через большие, широко распахнутые из-за жары окна в металлических рамах. В комнате справа над фойе на летнем ветру развеваются потёртые занавески, намекая на то, что за ними скрывается такой же потрёпанный, спартанский интерьер. Печальное предположение подтверждается: я нахожу фотографии номеров на чешском сервисе бронирования. На фото два продавленных, ничем не накрытых матраса на фанерном каркасе, рядом ржавая раскладушка. Другие предметы интерьера – прочерк. Похоже, что, несмотря на якобы присвоенный статус, находящийся под охраной памятник архитектуры Колдум никому не интересен.

Едем дальше. До 14:00 остаётся совсем не много времени. Дорога к Мосту проходит через бывший Мальтхойерн, в период с 1974 по 1975-й он был полностью «девастирован» – так это называется на безобидно-техническом, говоря прямо, он был просто стёрт с лица земли. Всё из-за бурого угля, который залегает повсюду в здешних землях. Там, где раньше стоял Мальтхойерн – по-чешски Залужи, – теперь находятся фабрики концерна «Унипетрол» и компании «Ческа Рафинерска». Мы едем по хорошей дороге, справа и слева серебристые металлические трубы и резервуары нефтеперерабатывающих заводов, а между ними бетонные склады и вышка. Похожая на перевёрнутый лук, она заметно выделяется в индустриальном ландшафте. Пахнет химикатами. Перед заводом, вокруг ржавой автобусной остановки, стоят мужчины в грязной рабочей одежде – пересменок. Из громкоговорителей доносятся объявления. Чуть позже мы вернёмся сюда, и Карел Отто с Эдвардом покажут нам то немногое, что осталось от Судетской топливной компании (Sudetendeutsche Treibstoffwerke[50], или STW), – старое здание заводоуправления из красного кирпича, несколько заправочных комплексов, а также старую сигнальную будку с надписями немецкой фрактурой.

C помощью STW нацистский режим пытался справиться с дефицитом топлива в войсках. Для получения синтетического бензина бурый уголь сжижали. Это происходило на так называемых гидрогенизационных установках. Процесс чрезвычайно сложный и гораздо более дорогой, чем покупка топлива на мировом рынке. Несмотря на это, национал-социализм инвестировал в проект значительные суммы. Сам Гитлер считал, что отсутствие зависимости от стран – производителей нефти и протяжённых транспортных путей играет ключевую роль для ведения войны. Всего в рейхе было двенадцать гидрогенизационных заводов, на которых производилось топливо для люфтваффе и большей части сухопутных войск. Неудивительно, что заводы всё чаще становились целью авиационных ударов союзников. 16 января 1945 года инфраструктура STW была разрушена на 70 %, из-за дальнейших атак возобновление производства оказалось невозможным.

Итак, Карл в составе батальона охраны тыла караулил здесь подневольных рабочих, а значит, по крайней мере, здание дирекции из красного кирпича должно было быть ему знакомо. За что же он отвечал? Каждое утро сопровождал военнопленных из лагеря на завод? Или контролировал рабочий процесс, следя за тем, чтобы никто не саботировал работу и не сбежал? Вполне возможно, что он никогда не видел производство изнутри и дежурил только в лагере. Я уже догадываюсь, что и это посещение вряд ли что-то прояснит. Сколько ни погружаюсь в то время, дед так и остаётся в нём почти невидимым.

Справа от нас, на холме, теперь виднеется Hrad Hněvín – замок Хневин в городе Мост. По левую сторону, в низине, лежит большое озеро. На этом месте находился старый город – до его разрушения из-за угля.

В облике современного Моста, возведённого в конце 1960-х, преобладают уже знакомые нам по Литвинову панельные кварталы и парадная социалистическая застройка. Новый город построен примерно в двух километрах к юго-западу от старого Брюкса, который с 1967 по 1982-й постепенно разбирали. Интересная деталь: часть работ по демонтажу была проведена американской киностудией «Метро-Голдвин-Майер». Она использовала город как декорации к известному фильму о Второй мировой войне «Ремагенский мост». Так что здания, взлетающие в воздух одно за другим, не макеты из папье-маше, а историческая часть города Брюкс, основанного в XIII веке.

Въезжая в Мост через серию кольцевых развязок, мы гадаем, состоится ли встреча. Всё-таки жара стоит ужасная, а письмо с подтверждением встречи отправлено целых две недели назад. Да и было ли оно, написанное на немецком, верно понято. Примерно в половине второго мы стоим с вещами у современной стойки регистрации отеля «Капитоль». Когда я открываю стильный номер электронным ключом, возникает дежавю: как будто я снова в супермаркете «Билла» в Литвинове. Проходит всего несколько минут, за это время я успеваю нанести новый слой солнцезащитного крема, и в комнате звонит телефон: администратор сообщает, что мои посетители ожидают в фойе. На двух чёрных репликах Баухауса сидят Карел Отто и Эдвард. Обоим около пятидесяти, одетые в лёгкую летнюю одежду, они весело смотрят на меня. Мы приветствуем друг друга по-немецки. Карел Отто, похоже, понимает очень хорошо, только формулировки даются ему с некоторым трудом. У Эдварда маленькая бородка между нижней губой и подбородком. Он протягивает мне свою визитную карточку, где он обозначен как Эдвард Д. Бенеш, главный редактор газеты «Mostecký deník» – «Мостецкий ежедневник». Прочитав полное имя, я прихожу в лёгкое замешательство: фамилия кажется мне знакомой. Позже, уже вечером, вернувшись в отель, я читаю в сети, что Эдвард Бенеш был первым послевоенным президентом Чехословакии и возглавлял страну до 1948 года. Так называемые декреты Бенеша утвердили экспроприацию имущества и принудительное переселение всех судетских немцев без выплаты компенсации. Это привело к серьёзным нарушениям прав человека. Многие депортированные переселение не пережили. Я не могу понять, имеет ли наш Эдвард Бенеш – на его визитной карточке между именем и фамилией вписана заглавная Д. – отношение к чешскому национальному герою или это совпадение, а спросить об этом его самого не решаюсь.

Спустя неделю после нашей встречи, когда я сижу в берлинском парке Бритцер и пишу эти строки, от Эдварда приходит письмо со ссылкой: «Nemecky historik patral na Mostecku po osudu sveho dedecka, nemeckeho vojaka»[51]. Эдвард превратил мой приезд в небольшую статью. Глядя на снимок, я усмехаюсь: в ту субботу в Чехии и правда было невероятно жарко, пот с моей головы капает на книгу отзывов маленького музея, который Карел Отто и Эдвард открыли в бывшем крематории.

Крематорий относится к сохранившейся части старого города, он был построен в 1923–1924 годах. При проектировании за основу была взята соборная архитектура. Однако, на мой взгляд, здание больше похоже на театр – югендстиль с явными отсылками к греческому храму: четыре массивные колонны украшают вход в квадратное здание, увенчанное куполом, широкие ступени ведут к атриумному вестибюлю. Открывая подвальную дверь крематория, Карел Отто рассказывает, что особенность конструкции заключалась в том, что гроб не исчезал в печи, за задней стенкой, а погружался под землю.

Сегодня здесь находится мемориал памяти жертв Второй мировой войны. Мы внутри тёмного сводчатого подвала. Эдвард включает свет и показывает нам небольшую экспозицию. В витринах хранятся документы, фотографии и исторические предметы времён национал-социализма. Похоже, их обоих интересует главным образом интенсивная воздушная война над городом и химическим заводом. Карел Отто сообщает, где были найдены выставленные обломки и к каким типам самолётов они относятся. Я фотографирую листовку с заголовком «Обращение с военнопленными». В ней, в частности, говорится следующее:

Ситуация с рабочей силой в ближайшее время потребует более широкого использования военнопленных. Не забывайте, однако, что военнопленные как солдаты своей страны выступили против вас с оружием в руках. Поэтому при взаимодействии с военнопленными вы должны избегать всего, что может способствовать шпионским замыслам противника и саботажу и может быть направлено против жизни немецкого народа. С военнопленными следует обращаться строго, но корректно. Если вы будете обращаться с ними как с немцами или даже лучше, то станете предателями народной общности.

Кроме того, интерес представляет нарисованная вручную карта системы лагерей вокруг STW. Всего их было более 70. Помимо лагерей для военнопленных, сюда входили лагеря трудового перевоспитания гестапо, а также в течение некоторого времени (но уже после службы здесь Карла) – филиал концентрационного лагеря Флоссенбюрг. Карел Отто указывает на копию чёрно-белой фотографии и говорит с усмешкой: «Посмотри! Нет ли на фото твоего деда?» На снимке члены СС, выстроившиеся на фоне бараков в честь поднятия флага. Один из них – имперский наместник и рейхскомиссар Судетской области Конрад Генлейн. Карел Отто, очевидно, шутил, но на мгновение я усомнился, стоит ли смеяться.

С языковой точки зрения темы стали слишком сложны, так что посредником выступает немецкоязычная подруга Эдварда и Карела Отто. Из трубки доносится приветливый женский голос с богемским акцентом, голос интересуется, чем ещё они могут нам помочь. Я отвечаю, что хотел бы увидеть бывший лагерь, хотя бы то место, где он стоял, если там ничего не сохранилось.

Десять минут спустя мы сидим в служебной машине «Мостецкого ежедневника» и едем в противоположную от Залужи и Литвинова сторону. За промышленной зоной сворачиваем направо, пересекая трамвайные пути, по которым с начала века рабочие добирались из посёлков на производство. Грунтовая дорога идёт мимо цементного завода всё глубже и глубже в лес. В какой-то момент Эдвард останавливает машину и говорит, что пора выходить. Мы оказываемся на перекрёстке посреди леса: прямо – дорога, ведущая в чащу по разбитым бетонным плитам, а налево, вверх по холму, идёт тропа, покрытая галькой. «Он был там, наверху. Лагерь гестапо № 29», – говорит Карел Отто и показывает рукой в сторону холма. Мы слегка растеряны. Ничто не напоминает о лагере: здесь нет ни бетонных фундаментов, ни оградительных столбов, ни деформации почвы – вообще ничего. Я делаю пару снимков «Инстаматиком», и мы возвращаемся в машину. Честно говоря, всё произошло слишком быстро, но у меня есть чувство, что Эдвард и Карел Отто больше не хотят оставаться на этом месте. Возможно, потому что на вторую половину субботы у них есть планы получше. Возможно, по другим причинам, о которых я могу только догадываться.

Вернувшись в Мост, мы прощаемся и вручаем небольшие гостинцы (пивные кружки и банки с пивом из родного нам Пайне). Только половина пятого, и я размышляю, что делать дальше. Вскоре мы с мамой сидим в машине и снова едем к тому месту, где вроде бы находился лагерь № 29. Я не хочу сдаваться просто так.

Когда мы добираемся до места, мама предпочитает подождать в машине. Ей очень жарко, и она вовсе не уверена, что стоило приезжать сюда ещё раз. Я поднимаюсь по галечной дорожке и осматриваю прилегающий лес. Если коротко, я не нахожу ничего, ни одной самой крошечной зацепки. История этого места словно стёрта, как будто её никогда не существовало. И всё же меня не покидает гнетущее чувство, я представляю, какие решения относительно судеб людей принимались здесь с 1941 по 1945 год. Что-то присутствует здесь, вопреки фундаментальному отсутствию. Не служил ли Карл именно в этом лагере? Вряд ли, всё же это был лагерь гестапо, а не вермахта.

Не всё в старом Брюксе было «девастировано». В 1975 году деканатская церковь Вознесения Девы Марии была поставлена на рельсы и перевезена на 841 метр с прежнего места в старом городе на окраину нового Моста. Любопытно, что защитить церковь от ковшей экскаваторов решило чешское коммунистическое правительство. Ясно, что конструктивные особенности (в частности, отдельно стоящие колонны) делают девятисотлетний позднеготический храм уникальным для Чешской Республики и готики в целом. Но ключевой аргумент, вероятно, был скорее пропагандистским: что может быть лучшим доказательством превосходства коммунизма и атеизма?!

Нынешнее расположение – на окраине города, за автострадой – не слишком удачно. К тому же теперь храм ориентирован не на восток, как все готические церкви, а на юг. Для организованного коммунистами переезда такие мелочи не имели большого значения. Перейдя по небольшому мосту через трассу и железнодорожные пути, мы уже издали замечаем свадебную процессию. На больших церковных воротах висит табличка с просьбой подождать окончания церемонии. Мы решаем прогуляться. Небольшой парк, на территории которого стоят церковь и ресторан, заканчивается площадкой, обнесённой красными кирпичными стенами. На широко распахнутых чугунных воротах висит табличка «Мини-Мост». Что это? Поле для мини-гольфа? Город в миниатюре? За воротами участок с сухой травой, дальше, на порядочном расстоянии от нас, недавно построенная церковь из красного кирпича, а перед ней такие же краснокирпичные стены, стоящие в некотором беспорядке, но не хаотично. Будто кто-то построил лабиринт, начинающийся с церкви в центре и постепенно, шаг за шагом, охватывающий всю территорию.

Подойдя ближе, мы обнаруживаем, что газон разбит на участки. Занимающие площадь около пяти квадратных метров, они снабжены табличками с чешскими буквами. Мы как раз проходим по полю с буквой Š. Теперь мы достаточно близко, чтобы разглядеть, что в стены предполагаемого лабиринта вмонтированы небольшие стеклянные витрины. В каждой стоит урна, рядом – фотография усопшего и его памятные вещи. Девять витрин размером 40 х 50 сантиметров образуют поле. Некоторые поля уже полностью заняты, другие ещё ждут своих вечных клиентов. То есть «Мини-Мост» – это колумбарий. На мой вкус название почти циничное. Осознав предназначение этого места, мы хотим уйти.

Для того чтобы попасть в деканатскую церковь, нужно заплатить за вход и услуги гида. Поскольку позднеготические витражи и многочисленные фигуры святых меня не интересуют, я тут же прерываю увлекательный рассказ нашего экскурсовода и спрашиваю о переносе церкви. Несколько разочарованный, он ведёт нас в приятно прохладный сводчатый подвал. За огнеупорными дверями скрывается заново залитый в 1975 году фундамент церкви – сегодня он, кроме прочего, используется как галерея. Я удивлён, что эти сюрреалистичные и местами весьма откровенные работы (вроде инсталляции в виде игрушечного младенца с пенисом) разрешено выставить прямо под храмом. Возможно, подвал принадлежит городу, а находящийся на поверхности храм – католической церкви, так что атеистический фундамент восстаёт против католической надстройки.

Рядом с выставочным пространством находится кинозал. Нам показывают пропагандистский фильм, снятый, вероятно, в начале восьмидесятых (причудливая эстетика титров: всё в розово-коричневой тигровой расцветке, мерцает и трясётся) – в оригинале, без дистанцирования через современный комментарий, что мне лично очень нравится стилистически, но с содержательной точки зрения вызывает вопросы. В фильме показан снос, точнее, подрыв средневекового города, игра оркестра добавляет процессу театральности. Закадровый голос: «[И] было решено навсегда оставить старый город Брюкс в истории, чтобы…» и т. д. и т. п. Патерналистская интонация невероятно раздражает и демонстрирует тогдашнее стремление отучить людей мыслить самостоятельно. Затем восхваляются выдающиеся достижения чехословацких инженеров. Эти гимны носят религиозный характер. Весьма выгодно и то, что фильм начинается в сумерках старого города и заканчивается на новом месте в ярком солнечном свете.

Церковь весом более 10 тысяч тонн преодолела расстояние в 841 метр за 664 часа. Это зрелище было массовым, вся страна следила за процессом по радио и телевидению, пропагандистские расчёты властей оправдались. После прибытия церкви на новое место для завершения реставрационных работ потребовалось ещё 13 лет.

Выходя из церкви, мы обнаруживаем, что левая, водительская, дверь нашей «шкоды» открыта, а на зеркале повязан бант из красного и белого тюля. Переместившаяся в ресторан рядом с церковью и порядочно выпившая свадебная компания весело кивает нам. Мы смеёмся в ответ и едем обратно в отель. А вечером берём такси и отправляемся в замок: говорят, тамошний ресторан – один из лучших, а после полуденного хлеба с яйцом нам хочется чего-то посерьёзнее.

Замок тоже не тот, что был построен изначально, в XII веке. В 1651 году граждане Моста решили избавиться от него и тем самым избежать новых осад и опустошения города. В результате замок был полностью разрушен. И только в конце XIX века, вдохновившись тогдашней замковой романтикой, местное краеведческое общество инициировало реконструкцию – так в составе комплекса появился ресторан. Читая историческую справку на замковых воротах, я нахожу это в некотором роде симптоматичным для здешних мест. Церковь, перевезённая с прежнего места по железной дороге, стёртые с лица земли деревни и даже целый город, лагерь, от которого (пусть и спустя 70 лет) ничего не осталось, жители, изгнанные в соседнюю страну, наконец, снесённый замок. Мне трудно свести это к единому знаменателю, к тому же политически корректному, но всё оставляет следы и шрамы, я остро чувствую их здесь, в Мосте, 6 августа 2015 года.

Вернувшись в Тбилиси, я получаю от Эдварда ещё одно письмо – без текста, но с вложением. Это копия подлинного документа вермахта, датированного 11 июня 1944 года. В документе содержится список военнопленных, прикреплённых к гидрогенизационному заводу, который находился под охраной 379-го батальона. Среди пленных было 439 французов, 1147 голландцев, 1988 англичан и 930 итальянцев.