Каждые семь секунд погибает немецкий солдат. Сталинград – братская могила!
29.4.1942 нас отправили (по железной дороге) в Шарков (Россия) 10.5.1942 [мы] прибыли в Шарков и должны были принять участие в развернувшемся там сражении. 71-я дивизия больше не участвовала в боях за Шарков
Затем нас перебросили к предмостному плацдарму мы перешли на этот плацдарм по подвесному мосту
Примерно через 14 дней началось дальнейшее продвижение
Конец военного отчёта Карла Крюгера. Дальше следуют домыслы, поскольку достоверная информация о периоде между последней записью в отчёте и освобождением Карла из лагеря для военнопленных весьма скудна. Небольшой подмогой оказываются сведения из солдатской книжки Карла (которые, кстати, подтверждаются Немецкой службой по оповещению ближайших родственников павших солдат бывшего немецкого вермахта):
– май/ июнь 1942: Харьков
– август 1942: излучина Дона
– сентябрь 1942: Сталинград
– 3 сентября 1942: сквозное ранение в левое плечо к востоку от Сталинграда
– госпитализация
– январь/ февраль 1943: на фронте в Донце
– повторное пребывание в различных военных госпиталях
– с января 1944 дислоцируется в Мальтхойерне недалеко от Брюкса [ныне – чешский город Мост – прим. авт.] для охраны военнопленных и обеспечения безопасности военных и стратегических объектов (что бы это ни значило!)
… и частично набранный на машинке, а частично написанный от руки обходной лист госпиталя в Ютербоге. В нём зафиксирована история болезни обер-ефрейтора Карла Крюгера:
28.4.45 ранен оск. гр. Сквозное ранение оск. гр. в области левого локтя с внешней стороны. Рана волосистой части головы от оск. гр. Проведён TAT [тест для оценки свертываемости крови при угрозе тромбоза – прим. авт.] Наложена шина.
24 июля 1945 года – выписка из госпиталя и освобождение из советского плена в Ютербоге.
Для реконструкции событий также могут быть использованы ордена и знаки отличия, полученные в этот период. 28 августа 1942 года Карл был награждён Железным крестом 2-го класса. Ранение 3 сентября 1942 года (Сталинград) было отмечено чёрным нагрудным знаком «За ранение», 5 ноября 1942 года Карл получил серебряный штурмовой пехотный знак, а за ещё одно ранение (повреждение сетчатки) в июне 1943-го был награждён серебряным нагрудным знаком «За ранение», свидетельство выдано обер-фельдарцтом и главным врачом резервного госпиталя в Брауншвейге.
Во время наступления на Сталинград Карл, должно быть, участвовал в значимых боях, о чём свидетельствуют Железный крест и штурмовой пехотный знак. Википедия описывает критерии награждения последним следующим образом:
Серебряным штурмовым пехотным знаком награждались офицеры, унтер-офицеры и рядовые стрелковых рот немоторизированных пехотных дивизий и горнострелковых рот, участвовавшие после 1 января 1940 года в трёх штурмовых атаках в три разных боевых дня с оружием в руках.
Успешная вооружённая разведка, а также «контрудары» и «контратаки» приравнивались к «штурмовым атакам», если приводили к ближнему бою с противником. Выведение из строя боевых бронированных машин одиночными бойцами также оценивалось как штурмовые действия. Награждённому вручалось удостоверение.
Из вымышленного дневника Карла от 1, 2 и 3 сентября 1942 года:
Вторник, 1 сентября
Дождь льёт с воскресенья. И без того невыносимая грязь, в которой застревает всё: сапоги, копыта лошадей, шины машин повышенной проходимости и даже гусеницы танков – превращается в стремительный поток и скоро нас поглотит. Я сижу в блиндаже, мы перебрались сюда после того, как вчера переправились через Дон и прошли дальше в сторону Сталинграда, мистического города, который назвали в честь вождя наших врагов. Блиндаж – звучит хорошо, но это просто дыра в земле, сарай на скорую руку, вода всё время по щиколотку, но хотя бы не холодно. Снабжение всё хуже и хуже. Сегодня только четвертина хлеба, банка тушёнки и полчашки кофе.
Марш-бросок, который вообще-то должен был начаться ещё вчера, до сих пор не начался, говорят, из-за непогоды. Меня это устраивает, я рад любой короткой передышке после боёв за Калач, где мы одержали победу благодаря большому везению, но, к несчастью, снова с большими потерями. Нас хотят убедить, что к Рождеству мы снова будем дома, а кампания завершится победой. Моим товарищам и мне тоже хочется в это верить, за что ещё нам тут держаться. Но русские сопротивляются сильнее, а организованы и оснащены лучше, чем нам бы хотелось. Несколько дней назад я был на волосок от смерти: прямо передо мной разорвалась противотанковая граната. Чистая случайность, что она попала не в меня, а в двух моих товарищей. Унтер-офицер Шлегер сказал, что я получу за свою службу Железный крест, хотя я бы предпочёл отпуск. Но, конечно, награде я тоже рад.
Среда, 2 сентября
Приказ наступать пришёл на рассвете. Наш полк должен выдвинуться к железнодорожной линии, которая соединяет Калач и Сталинград. Над нами свистят снаряды сталинского оркестра, через пару часов у меня пропадает слух: сначала я почти ничего не слышу, а потом всё заглушает ужасный свист. У меня это не в первый раз, но так плохо не было уже давно. После сопротивления в самом начале мы продвигаемся, кажется, русские отступают на безопасные позиции. К вечеру становится более-менее тихо, слава богу, в моём взводе обошлось без больших потерь. Я делюсь с товарищами, и прежде всего с Хенцелем, парой трофейных русских сигарет, которые заполучил в Калаче. Это не «Беломорканал» – на вкус как жжёная солома, а «Прима» в красных пачках с белой надписью – её курят высшие чины. Я так дрожу, что карандаш постоянно ломается, кажется, грифель снова сломался.
Четверг, 3 сентября (записано 14.9 в полевом госпитале 3/111, Питомник)
После нескольких спокойных ночных часов бой возобновляется рано утром около четырёх. Русские обстреливают нас из артиллерии со своих позиций над высотой 155,0. Прилетели эти новые одномоторные истребители, они проносятся над нами, обстреливают из авиационных пулемётов и ракетами. У нас большие потери. Я пристреливаю нескольких хороших лошадей, в них попали осколки снарядов, они катались по земле и бились в агонии. У техники небольшие повреждения, труба полевой кухни как решето. Около полудня добираемся до Россошки. Деревня опустела. Мёртвые красноармейцы на обочине, несколько мирных жителей и наши солдаты. Жуткое зрелище. Надеюсь, кто-то потом похоронит их как положено. Бродим по почти разрушенным глинобитным домам в поисках еды. Я нахожу мясные консервы и полбуханки – русский формовой хлеб с кориандром. Мы с жадностью поглощаем то, что нашли. Потом выступление в сторону Гумрака. По узкому коридору, который создала наша танковая дивизия, мы двигаемся дальше. Земля ровная, уже не так вязко, небольшие овраги, как трещины на ороговевшей коже, дают нам защиту от русских самолётов. Быстро продвигаемся вперёд. Когда рано вечером мы видим очертания деревни и здание станции Гумрак, нам кажется, что мы у цели. Но скоро ситуация меняется. На горизонте прямо между первыми избами вдруг появляются танки Т-34, они сразу открывают огонь. Мы прячемся в овраге. Сообщаем о ситуации на командный пункт и запрашиваем подкрепление с воздуха. Так и сидим в нашем маленьком овраге – в окружении и под непрекращающимся обстрелом, ждём дальнейших указаний. Ближе к вечеру в небе появляются наши «штуки»[45]. От боевого огня дрожит земля. Мы получаем приказ идти на штурм. До укреплённой окраины деревни ещё метров 500. Два Т-34 уже горят, экипажу одного из них удаётся спрыгнуть на землю, но наш пулемёт добивает их. Рядом со мной падает пулемётчик Вальтер, всё это время мы бежали рядом, и вдруг он молча валится на землю: ранение в голову, ничего нельзя сделать. Я бегу дальше в какой-то двор и под сильным пулемётным огнём добираюсь до спасительного сарая. Прямо через улицу у русских два пулемётных гнезда – одно за стеной, огибающей административное здание, другое позади сгоревшей «катюши». Стреляют без остановки. В полевой бинокль я вижу, как несколько русских ползком доставляют боеприпасы для пулемёта. Это безнадёжно. Мы уже застрелили двух их товарищей, но они снова и снова пытаются прорваться. Часов в десять вечера поступает приказ взять штурмом оба гнезда и нейтрализовать их. Мы бросаем дымовые гранаты и бежим. Почти ничего не видно, вокруг жуткий шум. Вскоре меня отбрасывает назад, я падаю, и дикая боль в левом плече не даёт подняться. Последнее, что помню, как два товарища оттаскивают меня назад, потом я, кажется, потерял сознание.
Он теперь герой – Карл Крюгер? Мой дед – герой? Крутой парень, выживший в Сталинграде? Или жалкая свинья? Или преступник? Виновный? Несмотря на чтение источников, не нарисовал ли я Карла таким, каким хотел его видеть? Или выдуманные мной записи до некоторой степени достоверны? Всё-таки я дал себе труд прочитать сотни страниц настоящих дневников, чтобы суметь сколько-нибудь убедительно воспроизвести их стилистику.
Я только что вернулся из похода. Мы с другом ходим в горы каждую субботу, если ничто не нарушает наших планов. Полюбившийся ритуал. По дороге обсуждаем то, что нас волнует. Я рассказал ему об уже написанных страницах из вымышленного дневника, но его это не убеждает. Он считает, что мне стоит оставить всё как есть и не пытаться заполнить фантазиями пробел между маем 1942-го и июлем 1945-го. Что гораздо лучше было бы указать на присутствие этого пробела в отчёте Карла и задаться вопросом о причинах. Но ведь я делал это не раз: предполагал, что часть военного отчёта могла быть намеренно уничтожена или что события мая 1942-го и далее были настолько чудовищны, что Карл решил о них не писать. Я объясняю, что почему-то мне хочется сделать эти ужасные события (и кое-что указывает на то, что они действительно произошли) доступными для понимания. Кажется, они имели решающее влияние на всю дальнейшую жизнь Карла. Друг отвечает, что приблизиться к деду и его травматическому опыту можно, начав с себя, с собственного опыта насилия. Пока мы поднимаемся от тбилисского Черепашьего озера по скользким горным тропинкам, усыпанным обломками горных пород, я раздумываю, что в моей жизни можно сравнить с опытом Карла, а после, тяжело дыша и упершись руками в бёдра, говорю, что, вообще-то, у меня не было опыта настоящего насилия. Изумлённо глядя на меня, он напоминает, что я же сам рассказывал об этом во время одной из наших прогулок. Я озадаченно спрашиваю, что он имеет в виду. «Ну, например, та история про демонстрацию в Горлебене или как в Уганде вас под дулом пистолета вывели из автобуса и ограбили какие-то террористы».
Мы стоим друг напротив друга, и мне приходится признать, что я вовсе не думал об этих событиях в таком контексте. Конечно, было очень страшно, когда в середине девяностых полицейские избивали нас, гоняя по полям Вендланда, а из мощных тёмно-зелёных вертолётов на бреющем полёте выпрыгивали вооружённые бойцы GSG-9[46]. Как и многие, кто был там тогда, я часто говорил, что горлебенские протесты[47] напоминали гражданскую войну, и, конечно, был прав – по крайней мере, в отношении некоторых операций. И всё-таки даже там, в полях, убегая от людей в масках, я не верил, что они на самом деле будут в меня стрелять. Да, я был напуган, но в итоге всё это не вышло за пределы своеобразной игры. Ситуация в Уганде – мы ехали из Найроби в Кампалу на видавшем виды междугороднем автобусе – была более опасной. Я до сих пор не знаю, кто остановил наш автобус – были это боевики Господней армии сопротивления или мародёрствующие проправительственные солдаты. Пассажиров заставили выйти из автобуса, приказали построиться в шеренгу, держа руки над головой, и ограбили. Мы – я и ехавшая со мной подруга – к тому времени уже поиздержались, так что у нас ничего не украли, не смогли украсть. (В ретроспективе следует признать, что вероятность быть похищенными или убитыми была достаточно высокой. В апреле 1995 года Господня армия сопротивления жестоко убила 200 жителей Атиака на севере Уганды, а годом позже похитила 139 девочек в Абоке, в центральной части страны.)
Но тот факт, что и в Уганде, как и в Горлебене, насилие было пассивным, делает его непригодным для сравнения. Я был не преступником, а жертвой (да и в какое сравнение идёт этот опыт?!), а сам насильственных действий не совершал – если не считать вырванного из брусчатки камня на антинацистской демонстрации. С Карлом совсем другая история. Я не думаю, что опыт насилия моего поколения и поколения моих родителей – конечно, среди них есть конкретные люди, которые столкнулись с подобным, иногда даже худшим – хоть отдалённо сопоставим с тем, через что прошли наши дедушки и бабушки. Когда мы говорим о насилии, мы говорим об ушибленных рёбрах, травмах, возможно, сломанном носе, но не о простреленных плечах, осколках снарядов, внезапно взрывающихся головах, вывалившихся кишках, изнасилованиях, массовых расстрелах, «Циклоне Б»[48] и прочем, и прочем. Я имею в виду, что большинство из нас, включая меня, не имеют (не могут иметь) ни малейшего представления о том, что пережили и совершили наши деды. И потому влияние пережитого ими на послевоенное общество (или общества) недооценено. Трудно представить, что люди с подобным опытом войны и насилия могли быть совершенно нормальными (да и что это значит?!) отцами. Когда мама рассказывает о своих детстве и юности, это предположение получает печальное подтверждение.
В редакцию «Дас нойе Блатт» 20.01.1993
2000 Гамбург 100
Примерно год назад или даже чуть раньше вы опубликовали в своём иллюстрированном журнале «Дас нойе Блатт» заметку с адресом врача, который лечит боли и живёт неподалёку от меня.
Эту заметку я вырезал и так хорошо спрятал, что теперь не могу найти.
Мне необходим этот адрес, потому что врачи, к которым я обращался со своими жалобами (боли в ногах), не могут мне помочь.
[…] Пожалуйста, пришлите мне этот адрес, я буду сердечно вам благодарен. Подписанный конверт прилагаю.
Это письмо в иллюстрированный глянцевый журнал «Дас нойе Блатт», чьи номера скрашивали ожидание клиентов парикмахерской, Карл написал за четыре месяца до смерти. Была ли боль последствием участия в войне? Будучи солдатом вермахта, Карл, должно быть, прошагал сотни, если не тысячи километров с тяжёлым снаряжением. Боли в ногах, по всей видимости, его действительно очень мучили: в архиве (в папке со счетами) сохранилась заявка на покупку специальных стелек фирмы «Фуссгольд» за 1988 год: «Одна пара, амортизация вибрации / комфортное покрытие». Всего он перевёл компании «Фуссгольд» 159 дойчмарок и 10 пфеннигов – весьма приличная трата в мире Карла Крюгера.
В феврале 1992 года Карл написал письмо в службу социального обеспечения Брауншвейга, в нём в качестве основания для тяжёлой формы инвалидности он указывает «слепоту левого глаза», а в качестве причины – «военную травму». Показательно, что ни я, ни мои родители не знали о том, что Карл был слеп на один глаз. Когда я показал им документы, в том числе из резервного военного госпиталя в Ютербоге, они были совершенно ошеломлены. Он никогда не говорил об этом.
Война оставила свои шрамы – как физические, так и психические. И хотя по сравнению с другими получившими ранения он ещё довольно легко отделался, война преследовала его до конца жизни.
Уже 20 октября 1942 года, спустя всего полтора месяца после тяжелого ранения, Карл был выписан из резервного госпиталя 3/111, признан годным к службе и вернулся на Восточный фронт – на этот раз в Донецк, в составе гренадерского полка.
Читайте и передавайте товарищам!
ПЕКАРИ ЗДЕСЬ – ПОБЕДА НЕ ЗА ГОРАМИ!
СОЛДАТЫ!
Линия обороны на Миусе, которую вы строили почти два года, потеряна. Оборонявшие её дивизии разгромлены.
Советские войска заняли Таганрог и продвинулись на 65 километров к западу, вдоль побережья Азовского моря. Они окружили и уничтожили 17-ю, 11-ю, 294-ю П.Д. [пехотные дивизии – прим. авт.], 15-ю авиаполевую дивизию и часть 13-й танковой дивизии.
35 000 НЕМЕЦКИХ СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ ПОГИБЛИ. ТОЛЬКО 510 °CОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ СПАСЛИ СЕБЯ ОТ СМЕРТИ: ОНИ СДАЛИСЬ В РУССКИЙ ПЛЕН.
Остальные дивизии несут огромные потери: от 336-й П.Д. осталось только 1000 человек, 301-я и 304-я дивизии потеряли от 60 до 70 % состава.
ВЫ ИСТЕКАЕТЕ КРОВЬЮ И НЕ В СОСТОЯНИИ ДЕРЖАТЬ ФРОНТ.
Основные силы и резервы немецкой армии полностью обескровлены под Брянском и Харьковом, сейчас их громят в боях под Полтавой и Смоленском.
У вашего командования больше нет резервов, и теперь оно бросает в бой подразделения из тыловых районов. В последние дни к вам на «помощь» пришли:
1. Рота, сформированная из тыловых подразделений 336-й дивизии
2. 7-й трофейный батальон
3. Маршевая рота выздоравливающих
4. Охранные подразделения, привлекавшиеся к охране шахт, и т. д.
Пекари, старьёвщики, охранники с трясущимися от старости коленками – вот ваша последняя «опора»! Теперь вы можете быть спокойны: пекари с их печными крюками и старьёвщики с их мешками – вот кто «покончит» с русскими! Пока вы надеетесь непонятно на что, они уже действуют, и поумнее, чем вы: 186 СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ 8-ГО МОСТОСТРОИТЕЛЬНОГО БАТАЛЬОНА ВО ГЛАВЕ С КОМАНДИРОМ БАТАЛЬОНА КАПИТАНОМ ДИТРИХОМ СДАЛИСЬ В ПЛЕН В РАЙОНЕ КАЛИНОВКИ. В РАЙОНЕ ДОНЕЦКО-АМВРОСИЕВКИ ИХ ПРИМЕРУ ПОСЛЕДОВАЛИ 47 СОЛДАТ ИЗ РАЗЛИЧНЫХ ХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПОДРАЗДЕЛЕНИЙ. Они даже не были задействованы в боях! 34 СОЛДАТА из 7-ГО МОСТОСТРОИТЕЛЬНОГО БАТАЛЬОНА ПЕРЕБЕЖАЛИ К НАМ в первую же ночь, когда их бросили в окопы К ЗАПАДУ ОТ УСПЕНСКОЙ.
ЧЕГО ЖЕ ВЫ ЖДЁТЕ?
Что сами попадёте в котёл? Что вас всех уничтожат?
В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ В ПЛЕН НА МИУСЕ СДАЛИСЬ 6986 СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ. ОНИ ПОНЯЛИ, ЧТО ГИТЛЕР ПРОИГРАЛ ВОЙНУ И ДАЛЬНЕЙШАЯ БОРЬБА БЕССМЫСЛЕННА.
Русский плен – лучший способ сохранить свою жизнь и вернуться домой после войны.
Кто не сложит оружие и не сдастся в плен, будет беспощадно уничтожен.
ЭТОТ ЛИСТОК ДЕЙСТВУЕТ КАК ПРОПУСК ДЛЯ НЕМЕЦКИХ СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ, СДАЮЩИХСЯ В ПЛЕН КРАСНОЙ АРМИИ.
Листовка была найдена в приложении к журналу боевых действий 336-й пехотной дивизии. Подобные военные дневники велись с XVII века, их называли парольными книгами и использовали для фиксации ежедневных приказов. С 1850 года в частях прусской армии были введены Kriegstagebücher (KTB) – журналы военных действий. Таким образом, в журналах вермахта содержались все письменные материалы соответствующего подразделения. Тот, кто вёл журнал 336-й дивизии, включил в него в качестве приложения № 24 и этот советский пропагандистский листок, о чём свидетельствует запись в правом верхнем углу. Неизвестно, был ли это тот же человек, что твёрдо перечеркнул обе страницы и сделал на первой карандашную пометку: «Русская пропаганда». На пятой странице журнала ещё одна запись на тему: «Вражеская пропаганда: в отчётном месяце противник снова сбрасывал листовки в большом количестве, по-прежнему подчёркивая успехи зимних боевых действий». Сами успехи Красной армии зимой 1942/43 года при этом не оспариваются. На этом участке фронта вермахт уже отступал.
К сожалению, запись за 22 февраля 1943 года в журнале отсутствует, поэтому мне приходится составлять впечатление о ситуации на участке фронта в день самого тяжёлого ранения Карла по более поздним записям. Отчёт о боевых действиях за март 1943 года начинается с оценки «положения противника»:
В начале месяца противник продолжил атаковать высоты 2,0 и 3,0 к югу от Русского. Атаки были отбиты, и под эффективным артиллерийским огнём враг вынужден был отступить. 2.3: более сильные атаки противника велись с востока и севера на Петрополье. 3.3: после неоднократных атак на левый фланг на участке 686-го гр. полка в районе высот 2,0 и 3,0, а также севернее, противнику удалось вновь занять высоту 3,0.
Именно в составе 686-го гренадерского полка Карл был тяжело ранен в голову осколками снаряда. Это случилось 22 февраля в Петрополье, небольшом хуторе на реке Миус в 70 километрах к северу от стоящего на Азовском море Таганрога. Я хорошо помню эти осколки. Однажды, рассказывая о случившемся, Карл предложил мне потрогать его голову: там, под кожей, действительно были какие-то неровности… Я пришёл в ужас, когда прикоснулся к ним, и спросил, шевелятся ли они и не больно ли ему. Он ответил, что нет, и рассмеялся. Тогда мне было 12 или 13, я не задумывался о том, что это может значить для Карла. Конечно, с годами привыкаешь, что в тебе засело что-то чужеродное, стараешься вытеснить воспоминания, но совсем забыть не выходит. Всё возвращается каждый раз, когда проводишь расчёской по редеющим волосам. Или я всё-таки преувеличиваю?
Насчёт 22 февраля в письме Немецкой службы оповещения родственников две записи – об уже упомянутом ранении в голову осколками снаряда и о повреждении сетчатки в результате контузии, которое обнаружили в полевом госпитале Амвросиевки, небольшого городка в 25 километрах к западу от Петрополья. Я думаю, что эти ранения Карл получил в одном бою, но заметили проблему с глазом только в Амвросиевке. Так или иначе, для эвакуации санитарным поездом в резервный военный госпиталь в Киеве двух вместе взятых ранений, по-видимому, оказалось достаточно.
Мои дорогие,
сегодня я хочу сообщить Вам, что снова получил ранение. Я был ранен 18 числа, вечером около пяти. Там где я находился, было большое танковое сражение и я участвовал в бою как танковый гренадер. Никогда не забуду, какое поражение мы там потерпели. Как-нибудь расскажу вам всё, если повезёт вернуться домой. Я ранен в правый локоть. Осколками гранаты. Кость немного повреждена. Пока меня перевели в Киев. Вообще-то, я хотел бы в Гинденбург, да только не знаю, как это сделать.
С наилучшими пожеланиями, Рудольф
Пусть мама прочтёт эту открытку.
В графе «от кого» указано: «гренадер Р. Финк, Военный госпиталь Киевская крепость». На открытке штемпель полевой почты от 28 марта 1943 года, в это время Карл тоже находился в госпитале в Киеве. Открытка попала ко мне случайно: я купил её на онлайн-аукционе eBay. К сожалению, ни одного письма от Карла, отправленного полевой почтой, не сохранилось. Если я правильно помню, где-то в конце восьмидесятых бабушка взяла и бросила связку писем в кухонную печь. Иногда я думаю, как же жаль, что она уже не поймёт, как глупо поступила, ведь теперь память о ней померкнет гораздо быстрее, но, может быть, именно этого она и хотела.
Каждое ранение было шансом спастись от ужаса войны. В размещённом в интернете дневнике ещё один тяжело раненый на Восточном фронте солдат пишет, как каждый день молится и притворяется, что болен сильнее, чем на самом деле, лишь бы только его перевели в другой госпиталь, как можно дальше на запад. Автор открытки хочет из Киева в Гинденбург (сегодня – город Забже в Верхней Силезии) – почти на тысячу километров западнее, на территорию рейха. В этом смысле Карлу повезло: после Киева санитарным поездом он был перевезён в Линц. Резервный госпиталь А находился в самом центре, на Рюдигерштрассе, 11 (улица названа в честь знаменитого епископа, основавшего Новый собор в прекрасном городе на берегу Дуная). Сегодня там расположена больница ордена Братьев Милосердия, на её сайте я узнаю, что в 1940 году здание было конфисковано властями. Думаю, конфискация потребовалась, чтобы организовать госпиталь для раненых вермахта.
После полутора месяцев в Линце Карл вернулся на родину, в Брауншвейг. Судя по длительности госпитализации, ранения были очень серьёзные. В конце июня 1943 года его выписали из брауншвейгского госпиталя на Машштрассе, причём только как «годного для гарнизонной службы». Вред здоровью был таким, что «нормальная» служба на фронте теперь была немыслима. Я полагаю, что это должно было улучшить его настроение, ведь шансы пережить войну определённо возросли.
Согласно солдатской книжке, после выписки настал период отпусков – отпуск в честь Троицы, отпуск по выздоровлению и очередной отпуск, что отложило возвращение на службу почти на месяц. Ещё полмесяца Карл провёл в гарнизоне Баутцен в составе запасного батальона, после чего был переведён на последнее место службы, в нынешнюю Чехию.
Улица Михайловская в Житомире