В первые дни с подлинными ужасами войны я ещё не сталкивался; позже это зрелище превзошло мои худшие ожидания.

Напротив стоит абсолютно седой мужчина лет 65 в тёмно-зеленой куртке «Барбур». Возмущённый, он подошёл к моему столику и требует, чтобы я его выслушал. Я только что закончил читать вслух «Город-герой» – главу о поездке в Киев, Ирпень и Житомир из этой книги. Держа в руке наполовину полный бокал вина, я разворачиваюсь к нему и смотрю в глаза. После дерзкого наступления он теряет былую уверенность, чуть медлит и, наконец, произносит: «Мой отец не был фашистом!» Теперь я в замешательстве. Поворачиваюсь к сидящим за нашим столом, пытаюсь получить поддержку и затем спрашиваю, о чём он говорит и какое отношение это имеет к прочитанному. «Ну, там, где про солдата вермахта и красноармейца перед входом в бункер». Я озадачен, до меня всё ещё не доходит. «Вы же утверждаете, что все солдаты вермахта были фашистами. А я не согласен. Мой отец служил в вермахте, и он точно не был наци!» – «А, понятно, у нас тут дискуссия о репрезентации вермахта или как? – не сдерживаюсь я и тут же пытаюсь сгладить ситуацию: – Я вовсе не собирался утверждать, что все солдаты вермахта – фашисты». – «Тогда вы должны выражаться по-другому, потому что ваши слова оставляют именно такое впечатление!» Он круто разворачивается и выходит вон из сводчатого подвала лейпцигского ресторана «Морицбастай». Порыв сквозняка от стеклянной двери, на которой он, уходя, вымещает злость, я ещё несколько секунд чувствую шеей. Какое-то время мы смотрим ему вслед, а потом сидящий напротив меня режиссёр коротко замечает: «Но ведь это хорошо, что людям вообще есть до этого дело, это уж точно лучше, чем отсутствие всякой реакции». У меня нет уверенности в том, как следует оценивать этот эпизод. Обличать всех солдат вермахта как фашистов в мои планы не входило, но и фраза «Мой отец не был фашистом!» мне неприятна. Откуда он это знает? Провёл расследование? Или это, скорее, рефлекторная реакция в том смысле, что о своём отце я так думать не позволю. Лично я совершенно не уверен, как бы ответил на подобный вопрос, если бы речь шла о Карле. Нет, фашистом он, конечно, не был, но заявлять об этом громогласно, тем более во всеуслышание, я бы не стал. Будь я принуждён говорить, выбрал бы взвешенные формулировки – как и всегда с тех пор, как занялся этой темой. После ещё одного или двух бокалов красного вина я плетусь в свой маленький отель мимо концертного зала «Гевандхаус» и центрального почтамта. Вообще-то, я выпил слишком много: утром мне предстоит очень долгий путь – стоило остановиться раньше. «Слишком глупо, типичный Маттиас», – думаю я, шагая по Лейпцигу сквозь чертовски холодную январскую ночь.

До Нанси 700 километров. Планировщик маршрутов прогнозирует, что время в пути составит шесть с половиной часов. Слава богу, на этот раз я раскошелился и арендовал машину побольше. Круиз-контроль на скорости 140. Мне приходится прилагать немало усилий, чтобы не уснуть: красное вино, как и предполагалось, даёт о себе знать. По «Дойчландрадио Культур» рассказывают о книге двух сестёр. Они написали историю своей почтенной берлинской семьи. В наследстве их родителей было так много материалов, что сёстры не могли не прибегнуть к помощи со стороны. К тому же сильная эмоциональная вовлечённость мешала им понять, что стоит включать в книгу, а что нет. Тогда они обратились к известному журналисту из журнала «Штерн». «Вот и мне следовало сделать такой выбор», – думаю я, учитывая мою склонность застревать на отдельных фразах и фотографиях.

Незадолго до Карлсруэ я внезапно попадаю в полосу густого тумана. К сожалению, и в этой машине нет навигатора. На пассажирском сиденье лежит раскрытая карта Европы. Крайне старомодно. Нужно ли мне вообще в Карлсруэ? Разве я не должен ехать через Мангейм и Людвигсхафен? Направо – Страсбург. «По крайней мере, он во Франции», – думаю я и включаю поворотник.

Около половины восьмого я наконец добираюсь до Нанси. «Гран-Отель-де-ля-Рейн» находится прямо на Плас Станислас – главной городской площади. Только вот добраться до отеля на машине, к сожалению, нельзя: меня безжалостно атакует непонятная система враждебных односторонних улиц и зон с ограниченным движением. В какой-то момент я капитулирую: бросаю машину там, где остановка запрещена, и иду пешком. Совершенно измотанный и голодный, я стою посреди исторической площади прямо возле памятника Станиславу Лещинскому, герцогу Лотарингии и бывшему польскому королю. «Снова Польша(!)», – думаю я, поворачиваясь вокруг своей оси в поисках гостиницы. Прямо передо мной большое здание с надписью «Отель». При ближайшем рассмотрении оказывается, что это «Отель-де-Виль» – Hôtel de Ville, то есть ратуша Нанси. Для этого остатков моего французского – как-никак я пять лет учил его в гимназии – ещё хватает.

Лиловые, голубые и зелёные огни ярко освещают площадь, но, увы, не вывеску моей гостиницы. И только оказавшись прямо напротив входа, я понимаю, что это оно. Внутри «Гран-Отель-де-ля-Рейн» царит имперский шик – тяжёлые ковры, китчевая мебель в стиле рококо, люстры и витрины с драгоценностями. «Jʼai reservé une chambre».[52] Лёгкое подрагивание в уголках губ одетого с иголочки администратора – тёмный костюм, белая рубашка с воротником-стойкой, очки в роговой оправе: «We can speak English, Mr. Klingenberg. Please sign here. Thanks. Here’s your key. Welcome to Nancy!»[53]

Спустившись вниз и вновь оказавшись перед входом в отель, я раздумываю, куда пойти. В ресторан при отеле? Сквозь большие окна я вижу пустой зал и пожилую супружескую пару. Заложив левую руку за спину, официант в ливрее наливает красное вино. Нет, этого мне сейчас точно не хочется. Я пересекаю площадь и захожу в кафе с открытой террасой и перголой. Снаружи за вином и сыром сидят курильщики, укутанные в толстые флисовые пледы. Так-то лучше.

Меня усаживают – почти как в ГДР(!) – за стол, а поскольку я один, то за маленький, в центре зала. «Гран-Кафе Фой» напоминает вестибюль отеля и Сан-Суси в Потсдаме. Много плюша, чёрный мрамор, люстры и высокие зеркала. Меню – сплошная головная боль. Хотя я узнаю в Nos Poissons «нашу рыбу», прочее остаётся для меня загадкой: что, в самом деле, такое «Blanc de lotte cuit vapeur» или «Meurette de filet de Saint Pierre» с «Panais et légumes oubliés» в качестве гарнира? Появляется официант, вероятно, заметивший отчаяние на моём лице. С английским на этот раз ничего не выходит – я лепечу что-то на как бы французском, а он спокойно и вежливо объясняет мне, что скрывается за этими названиями. Увы, я ничего не понимаю. Для начала, чтобы выиграть время, я заказываю пол-литра пино-нуар. Погуглив на смартфоне «Saint-Pierre» и узнав, что речь идёт о морской рыбе, предположительно вкусной, я заказываю её. Вскоре мне приносят круглую бамбуковую корзинку с рыбой на пару, пастернаком и другими корнеплодами. Честно говоря, больше похоже на блюдо из Юго-Восточной Азии, чем на cuisine française. На десерт я заказываю рокфор и бри и наконец чувствую умиротворение. Выйдя из кафе на Плас Станислас, я замечаю большое скопление людей вокруг памятника поляку: кто-то зажигает свечи и ставит их на постамент. Вечерняя демонстрация, пикет, но за что или против чего? Люди просто стоят – без плакатов, без лозунгов. Вернувшись в отель, я спрашиваю, что случилось, щёголя на стойке регистрации. Он даже не заметил скопления людей прямо напротив отеля и, недолго понаблюдав за происходящим, признаётся, что понятия не имеет, чего хотят эти люди, но обещает узнать. На следующее утро, когда я, спустившись на завтрак, обречённо разглядываю французскую яйцеварку, он подходит ко мне и сообщает, что теперь знает, в чём дело: вчера исламистские террористы ворвались в редакцию парижского сатирического журнала и устроили бойню. Преступники в бегах, а их сообщник захватил заложников в еврейском супермаркете. В ужасе я молча смотрю на него. «We live in a very strange world, Sir!»[54] – он отворачивается и начинает выкладывать ломтики копчёного лосося на серебряный поднос. Я делаю ещё пару беспомощных попыток воспользоваться яйцеваркой. Пришедшие на завтрак начинают удивлённо переглядываться. Я сдаюсь (мне стало слишком неловко) и сажусь за столик у окна без яиц. Перед памятником Лещинскому всё ещё горят свечи. Кто-то обернул вокруг постамента огромный плакат. Я пытаюсь расшифровать, что там написано. «Je suis Charlie», «Я – Шарли» – ничего не понимаю. Только на следующий день я узнаю, что речь шла о сатирическом журнале «Шарли Эбдо».

Через люксенбургскую границу 12.05.1940 в 6 утра.

Через бельгийскую границу 14.05.1940.

Флоренвиль-им-Вальде с 14.05. по 13.06.1940.

Наступление на Францию!!!!!

Музон // Стене // Верден // Сен-Миель //

Нанси мы были до 08.07.1940.

Нас расквартировали в школе.

Я снова возвращаюсь к этому фрагменту военного отчёта. Он стал отправной точкой всего моего исследования. Сколько раз я читал эти строчки, пытаясь понять, что стоит за каждым символом печатной машинки Карла: пять восклицательных знаков как свидетельство эйфории от перехода границы, стаккатное перечисление остановок во время наступления. Здесь, во Франции, так сказать, на месте, в глаза мне бросается совсем другое: «нас расквартировали в школе».

Я загрузил в планшет все фотографии из коричневого альбома, которые могли иметь отношение к войне на Западе, включая два пока не распознанных снимка. На одном изображена церковь, слева от которой на стене дома видна реклама французского масляного печенья «ЛУ». На другом модернистское здание с фасадом из красного кирпича, по стилю очень похожее на Баухаус. Над рядами окон перемычки из серого бетона. Комплекс состоит из главного корпуса в центре, слева и справа к нему пристроены два невысоких крыла: огромные оконные фасады, плоские крыши и высокие потолки напоминают заводские цеха. «С другой стороны, это может быть и школа», – думаю я, вновь рассматривая фотографию, сидя за завтраком. И не исключено, что именно та, где был расквартирован полк Карла. Во дворе предполагаемой школы стоит повозка, гружённая всяким скарбом. Две женщины складывают в повозку ещё один матрас. На переднем плане ряд столов, за которыми сидят солдаты вермахта в гражданской одежде. Справа бельевая верёвка, где сушатся длинные белые штаны. Через весь кадр бежит ребёнок, его фигура размыта. Держа за углы кусок ткани или ковёр, двое мужчин что-то выносят через центральный вход. Понять, что это за задние, к сожалению, невозможно. Но если это школа и она сохранилась, её можно найти.

Стоя на Плас Станислас, я с лёгкостью сравниваю фотографии Нанси из альбома Карла с реальностью. Исторический комплекс – ратуша, три дворца (в одном из них расположен мой отель), одноэтажные торговые ряды и триумфальная арка – архитектурно почти не изменился. Фотографий, сделанных в Нанси, восемь. На двух изображён Карл в парадной форме со скрещенными за спиной руками. Похоже, он стоит в карауле. На заднем плане Отель-де-Виль – ратуша, с балкона которой свисает огромное знамя со свастикой. Рядом с Карлом, судя по форме, стоит старший по званию фельдфебель.

На похожем снимке другой товарищ Карла позирует перед статуей Станислава. На заднем плане отель, в котором я ночевал. Но больший интерес представляют фотографии с парада победы, состоявшегося в центре Нанси 26 июня 1940 года. Нетрудно определить, что снимки сделаны с Плас Станислас и расположенной неподалёку Плас-де-ла-Карьер. Солдаты маршируют плечом к плечу, некоторые едут на лошадях, впереди – знамёна. На другом снимке колёсно-гусеничный автомобиль с колёсами на передней оси и гусеницами сзади. Рядом две колонны барабанщиков. Пешеходы выстроились вдоль тротуаров, большинство из них тоже военнослужащие вермахта. Балконы обрамляющих площадь зданий эпохи Ренессанса также заняты зрителями. На одном из снимков запечатлена местная армейская верхушка и, похоже, приехавшие по случаю военные и нацистские боссы. Выпятив грудь и при полном параде, они шагают впереди процессии. Их высокие, до блеска отполированные сапоги бросаются в глаза даже на фотографии семидесятилетней давности.

Сегодня, в январскую среду 2015 года, белый фургон и концертная площадка под открытым небом закрывают вид на Арку Эре, прозванную мной триумфальной (на самом деле она названа в честь Эммануэля Эре – придворного архитектора Станислава Лещинского) и соединяющую Плас Станислас и Плас-де-ла-Каррьер. Двое парней, оба со спутанными волосами, загружают в маленький грузовичок колонки и скрученные кабели. Третий, стоя на лестнице, курит и возится с освещением. Поначалу я раздражаюсь. Почему именно сегодня они должны стоять здесь и загораживать мне и моему «Инстаматику» вид на исторический ансамбль? Но пару мгновений спустя наступает примирение с текущим моментом и радость, оттого что мне не придётся слушать марши. Я разворачиваюсь и иду на противоположную сторону овальной площади. Через площадь проходит аллея, которая упирается в так называемый партикулярный дом – городской особняк, когда-то принадлежавший богатому дворянину или священнослужителю. В XVIII веке, когда проектировался этот ансамбль, архитектор и заказчик наверняка держали в голове военные парады: на одном конце оси партикулярный дом, на другом – Отель-де-Виль. По аллее Плас-де-ла-Каррьер, через Арку Эре, чтобы в конце концов оказаться перед балконом Отель-де-Виль на Плас Станислас. Идеальное место для парадов всех сортов. На фотографии, иллюстрировавшей многие публикации о Западной кампании, запечатлена передача занятого города французским комендантом полковнику 71-й пехотной дивизии: они стоят друг напротив друга, оба в военной форме. Немец ухмыляется, француз не в силах этого сделать. Похоже, что эта сцена разыгралась прямо здесь, перед ратушей, под упомянутым балконом. Мне холодно; чтобы немного согреться, я решаю зайти в «Кафе де Коммерс», расположенное рядом со вчерашним рестораном. Заказываю Café au Lait и очень разочаровываюсь, когда мне подают чашку с обыкновенным кофе и металлический молочник с горячим молоком.

После обеда (во время долгих прогулок по историческому центру я, кроме прочего, успел узнать, что старый город Нанси, как и старый город Замосця, является объектом всемирного наследия) решаю выбраться за пределы центра и поискать школу или церковь с нераспознанных фотографий в других частях города. Через час или около того, раздосадованный, я вынужден признать, что Нанси больше, чем я думал, и найти иголку в стоге сена попросту невозможно. «Ладно, – думаю я, – по крайней мере, доеду до мегапанельки там, наверху». На севере Нанси, на холмах, стоят два уродливых бетонных муравейника высотой как минимум двадцать этажей. Они нависают над городом и видны практически из любой точки расположенного ниже центра. Почему-то меня тянет к этим неудачным постройкам. Я медленно, на ощупь продвигаюсь в сторону спального района, в основном выбирая дороги, ведущие на север и вверх по склону. Сейчас дорога относительно широкая, змеится вверх. Слева открывается прекрасный вид на центр с его бесчисленными церковными башнями. Вид заинтересовал меня настолько, что я чуть не проехал мимо настоящего открытия дня: справа здание из красного кирпича с серым бетоном над окнами. Я сворачиваю в переулок и паркую машину. Да будь я проклят, если это не пристанище Карла.

По узкой тропинке я прохожу от задней части здания во внутренний двор школы под названием «Эколь-де-Бутенемон». Комплекс состоит из здания детского сада поменьше и собственно младшей школы. В центре школьного двора нечто вроде павильона – бетонная шайба на стальных ногах с эксцентричным отверстием посредине. Больше всего это похоже на яичницу на ножках и, вероятно, задумано как укрытие от непогоды, только стилистика скорее послевоенная. А вот здание школы, спроектированное Паулем Эшманом, как я позже узнал из одной статьи, было построено в период с сентября 1934 по апрель 1935-го. Эшман победил в архитектурном конкурсе города Нанси, когда ему было только 29 лет, и он ещё не закончил учёбу в университете.

«Эшман, как и его коллеги, изображает простые помещения, щедро снабжая их большими прямоугольными окнами – по одному для каждого класса – и не используя для декора ничего, кроме самого материала. Однако во многих отношениях его проект также считается с традициями», – пишут в обосновании члены жюри. Я считаю, что это очень точная характеристика. У меня проект ассоциируется с Баухаусом и Новой вещественностью: простое функциональное здание, смелый контрапункт к затейливым композициям ар-деко и классицизма. В интернете мне попалось здание другой школы, невероятно похожее на это – школа в стиле Баухаус в Котбусе. Сходство настолько поразительное, что можно было бы подумать, что архитекторы знакомы друг с другом. Однако, скорее всего, они просто были последователями одного архитектурного направления, остановить которое государственным границам было не под силу. Женщина средних лет, очевидно мусульманка, с покрытой головой, в бирюзовом халате и розовых одноразовых перчатках подносит два больших мешка с мусором к стоящим чуть поодаль мусорным контейнерам. Я не уверен, что хочу, чтобы она меня здесь увидела. Ведь я зашёл на территорию школы просто так, через задний двор, никак не заявив о себе. Слишком поздно! Она уже заметила меня, сделала знак рукой и теперь направляется сюда. Не дожидаясь её, я удираю по узкой дорожке к переулку, где оставил машину. При этом спрашивая себя, что за ерунда. Я веду себя как ребёнок. Чего я, собственно, боюсь – контакта, предполагаемых языковых проблем, необходимости объясняться?

На следующее утро я отдаю целое состояние, чтобы освободить арендованную машину из лап местного гаражевладельца. На лестничной площадке пятого этажа, где я оставил её вчера вечером, сидят подростки – курят травку и слушают хип-хоп из бумбокса. Они мило здороваются и немного смущаются, когда я протискиваюсь мимо них с чемоданом.

Погода сегодня ужасная, как будто весь воздух заменили водой. Вскоре после выезда из города я понимаю, что Гугл-карты, распечатанные дома в Тбилиси, слишком неточны. На дорожных указателях только те места, которые я не могу найти в своих распечатках, и наоборот. Пытаюсь пользоваться мобильным как навигатором. В какой-то момент я пересекаю границу с Люксембургом, что определённо не входило в мои планы: вообще-то, я хотел попасть в Кариньян, лежащий к северо-западу от Нанси. Но мобильный навигатор продолжает вести меня по сочным зелёным лугам с остатками снега и через деревни с названиями Бьель, Дейффердин и Роданж. Не успев оглянуться, я пересекаю ещё одну государственную границу и оказываюсь в Бельгии. Начинаю беспокоиться: бензобак и желудок почти пусты, а всё вокруг выглядит одинаково уже как минимум час – холмы, маленькие деревушки преимущественно из трёх-четырёх дворов, ни души на дороге, дождь и туман. Это удручает, настроение очень плохое, я злюсь, что плохо подготовился к поездке и мой плотный график рискует выйти из-под контроля.

Всё меняется, когда из тумана выплывает и становится различимым ещё один указатель: Флоренвиль. Я съезжаю на обочину, включаю аварийку и достаю из рюкзака планшет. На обороте фотографии подпись: «В лесу под Флоренвилем за письмом». На переднем плане между двумя грузовиками за импровизированным столом сидит Карл с блокнотом и пишет. Он курит сигарету и, кажется, даже не замечает фотографа. Рядом с ним раскрытый свёрток и какая-то одежда. Позже Роже, показывая мне бункер линии Мажино, упомянет, что здесь, во Флоренвиле, были расквартированы части снабжения 71-й дивизии. Это вполне вписывается в общую логику, поскольку из военного дневника Карла и его рассказов я знаю, что в то время он служил в роте снабжения. Из-за непогоды я решаю не посещать Буа-де-Флоренвиль – Флоренвильский лес, где в те времена квартировался Карл, и продолжаю путь до кольцевой развязки с многочисленными указателями. Слава богу, здесь есть и Кариньян, и мне больше не придётся слушать ужасный женский голос мобильного навигатора. Примерно через три километра я снова оказываюсь во Франции, а вскоре въезжаю в коммуну Кариньян.

Фотографии из архива Карла производят шокирующее впечатление: коммуна полностью разрушена. Будто осколки айсберга, большая часть которых откололась и затонула в море, на обочине дороги стоят руины домов, административных зданий и магазинов. Колокольня лишилась крыши, в нефе, выходящем на рыночную площадь, образовалась пятиметровая дыра. Крыша церкви обрушилась полностью. На вывеске не то магазина, не то кафе можно разобрать только слово «centre», прочие части здания обрушились. На площади разбросаны остатки мебели и домашней утвари. Мёртвая собака. В левой части снимка стоят три солдата вермахта и, похоже, беседуют. Мотоцикл с пустой коляской проезжает мимо вниз по улице Габло. Чтобы сделать следующий снимок, фотограф слегка повернулся влево. Здесь то же: разрушения. Слева от дороги припаркованы два военных грузовика. Судя по всему, именно на них прибыли сюда те трое солдат. Они не похожи на обычных пехотинцев. На грузовиках установлены фары со светомаскировкой, накладки пропускают только узкую полосу света. При прокрутке вверх виден знак с буквами «IS» – провинция Ганновер. (Позже Роже объяснит мне, что Кариньян был уничтожен не немцами, как я, естественно, предполагал, а французской артиллерией, которая, отступая, не хотела ничего оставлять врагу.)

Напротив восстановленной церкви – с внешней стороны стены до сих пор можно увидеть бесчисленные пулевые отверстия – установлен памятник жертвам обеих мировых войн. Я въезжаю в нижнюю часть деревни и отправляюсь на поиски места, где можно остановиться и перекусить. Вывеска Restaurant Le Relais Cuisine Traditionelle – «Ресторан традиционной кухни Ле-Реле» – заставляет меня остановить машину. Внутри за маленькими столиками со скатертями в красно-белую клетку сидят местные. Толстая пухлощёкая женщина в переднике принимает и выносит заказы. Атмосфера оживлённая, рабочие в синих комбинезонах заказывают очередной графин вина, один из них кричит на весь ресторан. Я чувствую, что за мной наблюдают. Оставаться здесь не хочется. Сам не знаю почему. Я встаю и еду дальше.

На центральной кольцевой развязке Кариньяна обнаруживаю пекарню-кондитерскую с «чайным салоном». Слева от стойки со стеклянной витриной – небольшой зал с тремя столиками и блестящими красными пластиковыми скатертями. Уродливая рождественская композиция роняет иголки на мой стол. У окна сидит мужчина, погружённый в телефон. Поскольку все сэндвичи с колбасой, я заказываю шоколадный круассан и кофе. Атмосфера гнетущая. Снаружи дождь барабанит по наполовину запотевшему стеклу. «Это тебе наказание за то, что ты не захотел Cuisine Traditionelle в Le Relais», – думаю я про себя и глотаю сухое тесто, не упустив возможности заляпаться шоколадом.

В три часа дня мы встречаемся с Роже у форта Вилли-ла-Ферте. О встрече я договорился по электронной почте – заранее, ещё из Тбилиси. Форт (по-французски ouvrage) – оборонительное сооружение, образующее систему бункеров. Укрепления Вилли-ла-Ферте – западный край линии Мажино. Если ехать со стороны Кариньяна, нужно пересечь небольшую деревню Вилли, чтобы затем найти хорошо замаскированные сооружения на небольшом холме. Сейчас начало третьего, я приехал почти на час раньше. Оставив машину на небольшой площадке между военным кладбищем и мемориалом, я решаю осмотреться. Мемориал выглядит вкопанным в один из холмов, в центре, в нише, лежит бетонный солдат заметно больше человеческого роста, над ним крупными буквами написано «Hommage Aux Heros de Villy La Ferté Mai 1940» – «В знак уважения героям Вилли-ла-Ферте Май 1940». Слева и справа две небольшие бетонные лестницы, ведущие на плато над мемориалом. Сверху видны два бронеколпака, или металлических купола, из них вели наблюдение и огонь. Мне не составило труда узнать утопленный в землю купол[55] с фотографии Карла.

Он стал визитной карточкой линии Мажино. Несколько сапёров заложили очень большой заряд взрывчатки, говорят, больше 40 килограммов, с внешней стороны. Очевидцы рассказывают, что колпак сорвало с креплений и он подпрыгнул на высоту около метра, хотя вес стальной конструкции в тоннах измерялся двузначными числами. После взрыва колпак не вернулся в исходное положение, а немного сместился. Образовалась щель, которую уже невозможно было закрыть, что, конечно, имело далеко идущие последствия для солдат, находящихся в бункере.

Сквозь стену дождя я вижу второй бетонный блок с двумя другими бронеколпаками и иду по направлению к ним как бы по крыше подземного пехотного укрепления. Из земли на разном расстоянии друг от друга торчат стальные балки для противотанковой обороны – одни длиннее, другие короче. Помимо балок, здесь установлены стальные опоры с колючей проволокой, натянутой между ними. От времени и непогоды сталь покрылась тёмно-коричневой коркой, отдельные узлы уже едва различимы. Чтобы добраться до второго бункера, мне приходится карабкаться вниз по небольшому грунтовому склону. Видимо, я отвлекаюсь на новое здание и жёлтый строительный кран, появившийся справа неизвестно откуда. Так или иначе, я поскальзываюсь и, чтобы не скатиться вниз, вынужден помогать себе руками. Жёлто-коричневая глина теперь повсюду – на моей новой куртке, руках, джинсах и в ботинках. (Позже, когда я увижу анонс ролика «Верден, люди, грязь» у оссуария Дуомона, главного французского мемориала жертвам Первой мировой войны, находящегося неподалёку от Вердена, мне будет ясно, о чём идёт речь.)

Выхожу на залитую дождём бетонную дорожку и пытаюсь вымыть руки в луже, когда ко мне подходит усатый мужчина в добротных ботинках и тонком дождевике. Он протягивает руку, я могу предложить ему только своё запястье: «Здравствуйте! Господин Клингенберг?» Это Роже, почему-то он говорит на немецком как на родном. Через несколько минут мы стоим перед вторым блоком. Идёт проливной дождь. Хотя мы вымокли насквозь – вода стекает с нас обоих, – Роже бодро рассказывает мне историю пехотного укрепления Ла-Ферте, что терминологически не совсем верно, называли его панцерверком 505.

В солдатской книжке деда лежит пожелтевший лист бумаги с картой региона и обозначенным красным маршрутом 71-й пехотной дивизии, рядом – текст. Для вермахта взятие укрепления стало важной победой, оно доказывало, что считавшаяся непроходимой линия Мажино может быть преодолена. Так незначительная с военной точки зрения победа была использована в пропагандистских целях:

Солдаты!

Наша дивизия выполнила все поставленные перед ней задачи и призвана выполнять новые. На протяжении всей Западной кампании вы спешили от победы к победе. Наша везучая дивизия вела упорные бои с первого дня и до победного конца. Вы штурмовали панцерверк 505 и взяли 311-ю высоту. Вы стали первым немецким подразделением, прорвавшим саму линию Мажино.

С другой стороны, падение укрепления было одной из величайших трагедий Западной кампании. Череда неверных решений и неудачных обстоятельств привела к тому, что весь гарнизон задохнулся. Немцы нашли только тела своих противников и похоронили их неподалёку от бункера. Что произошло?

Мы стоим в каземате первого блока. Роже рассказывает о смешанном вооружении, которое использовалось для стрельбы из амбразур бетонных укрытий по приближающимся противникам. Перед амбразурами вырыта траншея, где скапливались пустые гильзы от орудий. В зависимости от характера угрозы и расстояния до противника в амбразурах можно было установить лёгкий пулемёт против людей и противотанковую пушку с дальностью стрельбы несколько километров. Кроме того, через отверстие рядом с левой амбразурой противников, оказавшихся в непосредственной близости, можно было забрасывать ручными гранатами. Я вспоминаю стрельбу в бункере под Киевом и думаю о том, что шум орудий наверняка был просто оглушительным. С помощью специальной системы во всём каземате создавалось избыточное давление, что позволяло не допустить отравления воздуха газами от снарядов. Свежий воздух обеспечивала также современная система вентиляции, которая была выведена из строя во время атаки 71-й дивизии и уже не могла помочь в спасении личного состава. Первый и второй блоки были соединены подземным тоннелем глубиной 30 метров. В нём солдаты укрылись после того, как колпаки и оружейные комнаты обоих блоков были подожжены, а хранившиеся там боеприпасы взорваны. К сожалению, в хаосе многодневной осады они забыли закрыть за собой двери шлюзов первого блока, а возникшая отсасывающая сила привела к попаданию дыма в тоннель. В 4:30 утра 19 мая 1940 года, то есть на четвёртый день немецкой осады, комендант форта старший лейтенант Бургиньон позвонил своему начальнику и попросил разрешения покинуть укрепление. Для этого телефонисту пришлось подключиться к коммутатору в подземном коридоре, так как телефонная станция уже не функционировала. Роже показывает мне вырванные из коммутатора кабели. Он объясняет, что именно испарения от электрических и телефонных кабелей, а также других предметов полностью отравили воздух. Ответ генерала Фальви, начальника Бургиньона, предопределил гибель гарнизона: пока хоть одно орудие работает, об оставлении укреплений не может быть и речи. Возражение Бургиньона о том, что хотя пушка в каземате первого блока работает, но из-за задымления ею уже нельзя управлять, Фальви не принял, сославшись на пропагандистский лозунг линии Мажино: On ne passe pas! Никто не пройдёт!

Бургиньон, по-видимому, понимая, что это конец, заперся в комендантской комнате и ждал смерти от удушья. В 5:39 утра того же дня его адъютант слабым голосом передал последнее сообщение из форта:

Ситуация безнадёжная… мы уже шесть часов в противогазах… тяжёлый чёрный дым заполняет галерею… людям приходится держаться за кабели, чтобы взрывной волной их не швыряло об пол… света больше нет, ситуация ужасная… лейтенант рядом со мной… Сейчас мы будем пытаться перебраться в Блок 2.

Реконструировать, что именно произошло потом, не представляется возможным. В любом случае не выжил никто.

Небольшая общественная организация, управляющая мемориальным комплексом, создала в первом блоке музейное пространство. В самодельных витринах хранятся артефакты из форта, стенды призваны рассказать историю Ла-Ферте. Роже замечает моё скептическое выражение лица и говорит, что это временная мера. Как только новое здание музея у автостоянки будет достроено, выставка будет перенесена туда и организована как подобает. Значит, это и есть то новое здание, на которое я отвлёкся. Я спрашиваю Роже, из каких источников финансируется строительство. Он отвечает, что вообще-то организация существует за счёт пожертвований и доходов от экскурсий. Но в 2015 году Франция, как и все, отмечала 70-летие окончания войны и победы, поэтому Париж неожиданно оказался готов к единовременной инвестиции. Я спрашиваю, интересуются ли жители соседних деревень историей и музейным использованием укрепления. Роже качает головой: многие никогда здесь не были, хотя их семьи поколениями живут в деревнях вокруг форта. Он интересуется, в каком подразделении служил мой дед (ещё в начале экскурсии мне пришлось объяснить, почему я здесь). Для ответа на его вопрос я ищу в планшете соответствующую страницу из солдатской книжки.

– 171-я рота снабжения.

– Ну, значит, он не сильно пострадал здесь: был расквартирован во Флоренвиле.

– Немцы понесли большие потери?

– Они потеряли около трети своих войск. Всё это точно не было лёгкой победой, как нас потом убеждала пропаганда.

Мы почти дошли до другого конца подземной галереи и начинаем подниматься во второй блок, что и без продуктов сгорания в воздухе весьма непросто. Оказавшись наверху, мы забираемся в металлический купол стрелковой позиции – тот самый оторвавшийся от креплений бронеколпак, который Карл сфотографировал в 1940 году. На снимке солдаты вермахта, несущие вахту рядом с ним. На корпусе кто-то написал большими белыми буквами: «Выдвиж. баш. 2 противот. п. 2,5 см со сп. пул»[56]. Я показываю снимок Роже – он улыбается: «Да, в те времена это была настоящая туристическая достопримечательность. Все приезжали сюда, чтобы увидеть знаменитый панцерверк 505. Таких фотографий, как у твоего дедушки, очень много». Мы покидаем огневую точку, а затем первый блок и прощаемся. Роже предлагает помощь в дальнейших поисках. Он говорит, что если я хочу, то могу прислать фотографии, чтобы выяснить, что на них изображено. Я благодарю и обещаю отправить кое-что уже сегодня вечером, если в отеле есть Wi-Fi.

На сегодня я забронировал гостиницу в Седане – место, чья слава идёт впереди него. С 1871 по 1919 год в Германской империи даже существовал так называемый День Седана – государственный праздник в честь победы во франко-прусской войне 1870–1871 годов и взятия в плен Наполеона III. Во время Второй мировой войны в так называемой битве при Седане вермахт обошёл линию Мажино и переправился через реку Маас[57], что стало переломным моментом: теперь немецкие войска смогли атаковать укрепление со всех сторон, без этого успеха взятие Ла-Ферте было бы невозможным.

Был ли Карл в Седане, неизвестно. В его военном дневнике об этом ничего не сказано, фотографий нет. Утром я выбрал Седан в приложении для бронирования только потому, что это ближайший крупный город в округе. Когда я добираюсь до Седанской крепости, становится темно. После ужина в собственном ресторане замка, где подавали tronçon de cabillaud en croûte de verdure sur lit de perles au pesto de roquette et tuile de vieux parmesan[58], я отправляю Роже ещё несколько фотографий Карла, место съёмки которых неочевидно, и, выбившись из сил, засыпаю.

В пожелтевшем листке из солдатской книжки Карла есть продолжение:

После трудных дней упорного сопротивление в Тьере в новом наступлении вы совершили самые гордые подвиги. Вы взяли штурмом все форты Вердена на восточном берегу Мааса, включая Дуомон, Во и Фруад Тер. Вы – первые немецкие части, вошедшие в неприступный город. Вы переправились через Маас, заняли цитадель Вердена и водрузили там знамя со свастикой – победное знамя Рейха.

Роже ответил в тот же день:

Приветствую, господин Клингенберг,

надеюсь, экскурсия Вам понравилась, несмотря на погоду.

Фото 1: Бетонная казарма, точно не из нашего сектора.

Фото 2: Каземат-де-ла-Шоссе, его ещё называют Каземат-дю-Фунон, которым в мае 1940-го командовал лейтенант Леон Вателе.

Фото 3: Видели сегодня.

Фото 4: Форт-де-Во, Верден.

Фото 5: Танк «Рено Шар Б1», танк командира роты (из-за радиоантенны), есть ли к нему текст?

Попробую-ка сегодня заехать в этот Форт-де-Во под Верденом. Всё равно я хотел попасть в Верден и оссуарий Дуомона: оттуда тоже есть снимки.

Погода по-прежнему шотландская. Я еду по узкой дороге – департаментальной дороге[59] 964, случайно проезжаю Музон и Стене – пункты из военного отчёта Карла. Чем ближе к пригороду Вердена, тем больше указателей на поля сражений Первой мировой войны. Бесчисленные белые обелиски на обочинах дорог напоминают и о жертвах локальных боёв. Кажется, что эти места навсегда связаны с Первой мировой. В небольшой деревушке Бра-сюр-Мёз я съезжаю с шоссе D 964 и поворачиваю налево, в сторону Дуомона. Всем известны изображения оссуария – вытянутое низкое здание с фалообразной башней посередине. Но только сейчас я понял, что мемориал находится вовсе не в Вердене, а примерно в 20 километрах к востоку от него. Едешь по однополосной асфальтированной дороге без разметки через густой сосновый лес, слегка в гору, и вот появляется Дуомон или, точнее, то, что осталось от Дуомона: сама деревня была полностью уничтожена в феврале 1916 года во время немецкой атаки. Сегодняшний Дуомон, по сути, состоит всего из трёх домов – администрации оссуария (костницы) Дуомона, ресторана и жилого дома.

Сейчас, в январе, идут затяжные дожди, деревня и мемориал безлюдны. О том, что оссуарий в январе закрыт, я узнал заранее. Паркуюсь на большой стоянке для посетителей в гордом одиночестве и иду по дорожке между мемориалом и военным кладбищем. Я сделал всего несколько шагов и уже промок до нитки, но меня это не смущает: погода как нельзя лучше подходит этому месту. Военное кладбище – прямоугольный луг с белыми крестами. Я читаю, что здесь похоронено более 16 000 французских солдат Первой мировой войны. На лаконичных крестах установлены небольшие серебристые таблички. Я опускаюсь на колени перед одним из них, чтобы разобрать надпись: «LELONG Jules Eugène 1223 R. I. MORT POUR LA FRANCE le 03.08.1916»[60]. Чуть восточнее вижу участок, занимающий не менее четверти всего комплекса, с надгробиями без крестов. Подойдя ближе, я узнаю арабские надписи: это могилы павших мусульман. «Азиз Бен Туми погиб за Францию 4.08.1917». За исключением формы надгробий, никаких отличий от христианского захоронения нет. На другой стороне дороги стоит небольшое здание, похожее на мечеть. Под каменным куполом, украшенным сине-бирюзовой мозаикой, находится обелиск с надписью «AUX SOLDATS MUSULMANS MORTS POUR LA FRANCE»[61]. И снова мне не составляет труда сделать фотографии, которые выглядят так же, как снимки Карла. Кажется, с 1940 года и здесь мало что изменилось. «Инстаматик» щёлкает дважды: оссуарий с прилегающей улицей и кладбище с той же точки, больше Карл здесь ничего не снимал. Что было у него на уме, когда он делал эти фотографии? Наверное, ничего. Оба снимка ничем не отличаются от туристических.

А вот для 71-й пехотной дивизии наступление на Верден и завоевание окрестностей туристической прогулкой вовсе не были: Дуомон (и здесь речь идёт прежде всего об одноимённом форте) был взят в 1940-м, в ходе упорных боёв и с большими потерями для обеих сторон. Правда, Карл всё ещё находился в войсках снабжения, так что, вполне вероятно, он приехал сюда и сделал свои фотографии уже после окончания боёв, как это, по-видимому, было и в Вилли-ла-Ферте. И всё же я думаю, что для солдата во время войны стоять на месте захоронений – совсем другое дело, чем для тех, кто, как я, занимается семейными изысканиями и принадлежит последующему поколению, избалованному миром и процветанием. Почти сразу прямо здесь, под проливным дождём, я публикую только что сделанную мной фотографию мусульманских могил, задуманную как реакция на исламофобские настроения в моей родной стране и здесь, во Франции. Но толком аргументировать свой жест у меня не получается.

Я снова сажусь в машину, включаю отопление и проезжаю мимо стоящего несколько в стороне мемориала еврейским жертвам Первой мировой в виде отвесной скалы, о котором рассказал мне Роже. Я направляюсь в Форт-де-Во. Это комплекс бункеров времён Первой мировой войны, замаскированный – подобно фортам линии Мажино – слоями земли, поросшими травой и мхом. Только с одной стороны виден каменный фасад с амбразурами и хорошо защищёнными стальными воротам. Всё остальное выглядит как обыкновенный невысокий холм. Как и в Ла-Ферте, из зелёной травы здесь торчат бронеколпаки.

«На левом фланге I/ 211-го П.П.[62], используя железнодорожную насыпь Во-Дамлу, 1-я рота с одним взводом быстро прорвалась к бронированному куполу Форта-де-Во. В 8.20 1-й каземат открывает огонь, развёртывание двух МГ[63] заставляет их замолчать, – пишет автор найденных мной ностальгически-милитаристских мемуаров и не без гордости продолжает: – вскоре после этого гарнизон форта – 160 солдат и два офицера – сдался».

Фотография Карла явно сделана после боя. Перед входом в форт руины и обломки мебели. Солдат катит большую деревянную бочку, пиная её сапогом. Рядом валяется крепление от небольшой пушки. Хаос и разгром. Фотограф сделал этот снимок с маленького возвышения перед фортом. На планшете появляется следующий снимок: за круглым деревянным столом, накрытым свежей белой скатертью, сидят трое мужчин, у двоих широкие подтяжки и высоко закатанные рукава, третий – мой дед – в сером пуловере вермахта с чёрными манжетами и V-образным вырезом. Все пьют. На столе пять бутылок шампанского и пустые коробки из-под какого-то печенья. Горит свеча. Настроение приподнятое. Слева в кадр тянется рука четвёртого со стаканом вина. Батальон снабжения за дегустацией добытых деликатесов. Отвратительно.

От Форта-де-Во я еду дальше, к последней точке этого путешествия – Вердену. В письме Роже обратил моё внимание на то, что на одной из фотографий старые городские ворота, и я намереваюсь хотя бы попытаться найти их. Вообще-то, Верден я представлял себе иначе. Как и в случае с Седаном, слава этого города летит впереди него. Для меня Верден (хотя, будем честны, я мало что о нём знаю) – это квинтэссенция бесконечной и бессмысленной окопной войны, сражения с использованием тяжёлого вооружения и отравляющих газов. Да, это, в общем-то, моя главная ассоциация с Первой мировой. Сейчас я слышу глубокий голос деда, который шёпотом произносит: «В-Е-Р-Д-Е-Н».

«А потом мы были в Вердене», – говорит он. В этой фразе есть что-то мистическое, овеянное легендами, жутковато возвышенное. Для поколения Карла, выросшего в атмосфере «первородной катастрофы» – её последствий, прославления, инструментализации и героизации, – Верден значил даже больше, чем для меня. Проигранная Первая мировая, «Версальский диктат», потеря территорий, «национальный позор» – вот что такое Верден. И вот в 1940-м – сатисфакция, и он, Карл из ганноверской глубинки, в первых рядах. Слова о Вердене были произнесены в восьмидесятые за перелистыванием коричневого альбома в кабинете Карла: он ненадолго поднимает глаза, смотрит вдаль, радость от воспоминаний о победе на Западном фронте и взятии Вердена на миг поднимаются в нём. В его глазах намёк на гордость и, возможно, нечто трансцендентное.

Всё это проносится у меня в голове, пока я отчаянно пытаюсь найти центр города. В конце концов до меня доходит, что Верден – маленький провинциальный город, и две улицы с магазинами, которые я проезжаю по третьему кругу, – это всё, что здесь можно назвать центром. Я паркуюсь прямо у городских ворот. При ближайшем рассмотрении у меня возникают сомнения, что это те самые ворота. На снимке Карла они ниже, с заострённой аркой, а те, что здесь, в Вердене, трёхэтажные, с двумя рядами амбразур. Позади чёрно-белых ворот угадываются церковные башни – не совпадает. Пожав плечами, я спускаю затвор «Инстаматика» и решаю немного прогуляться по городу.

На другой стороне Мааса в одноэтажном павильоне семидесятых годов с плоской крышей находится туристический центр. Я показываю свой старый снимок приветливой сотруднице, но и она говорит, что это городские ворота – там, на другой стороне реки. Обескураженный, уношу с собой буклеты об Оссуарии Дуомона, Форте-де-Во и истории линии Мажино. Вряд ли я их когда-нибудь прочитаю: моих знаний французского для этого явно недостаточно. Классические сувениры. Средневековый город с узкими улочками и дорожками, оказывается, стоит того, чтобы его посмотреть. К сожалению, и здесь в январе всё закрыто. Через некоторое время, уставший, я сажусь на ступени одного из многочисленных памятников Вердена, неподвижно уставившись вдаль. Со мной заговаривает юная девушка лет шестнадцати, в кедах, полосатых колготках, юбке и пальто Я не понимаю, чего она хочет. Она переходит на английский и спрашивает, всё ли в порядке и что я здесь делаю. Не слишком дружелюбно отвечаю, что ищу своего деда. Она ненадолго задумывается и затем говорит: «I have seen an old man walking down the street back there. Maybe it’s him?»[64] Я смотрю ей в глаза, поднимаюсь и тепло благодарю. Время ехать. Завтра утром я должен сдать машину в аэропорту Франкфурта и сесть в самолёт до Тбилиси.