Только годы спустя, когда уже был сравнительно взрослым, я начал задумываться об этих бессмысленностях, об этих бесполезных повторениях.

Праздники. В нашей семье они всегда проходили в соответствии с устоявшимися ритуалами. Власть последних немного ослабла только после смерти дедушки и бабушки. Однако теперь, будучи отцами маленьких детей, именно мы с братом настаиваем на соблюдении ритуалов, оставленных нам в наследство.

Возьмём, к примеру, Рождество: после не вполне добровольного посещения одной из трёх рождественских служб, проходивших в местной церкви, мы усаживались за ужин в празднично украшенной родительской столовой. Каждый год на столе непременно было свиное филе с кубинским соусом:

4 очищенные луковицы

2 перца чили без семян

по 1 красному, зелёному и жёлтому перцу

1 маленькая баночка зелёного перца горошком

100 г зелёных оливок

8 средних томатов

250 г лисичек

¼ л оливкового масла

1 чайная ложка сахара

1 чайная ложка соли

1 чайная ложка белого перца

1 чайная ложка черного перца

2 свиных филе

2 столовые ложки кальвадоса

в римской кастрюле[43]

80 минут при 220 градусах

на 6 персон

подавать с картофельным пюре, зелёным салатом и розовым вином

(позже, когда я стал вегетарианцем, мама дописала в рецепте синей ручкой: «Чтобы блюдо было вегетарианским, добавить больше овощей!»)

Затем мы переходили в дом бабушки и дедушки. Эта часть раздачи рождественских подарков не вызывала восторга ни у брата, ни у родителей, ни у меня: мы слишком хорошо знали, что нас ждёт, а именно: всё то же, что в прошлом году и все предыдущие годы. Сочельник был ритуализирован до мельчайших деталей и следовал неизменному плану. Сейчас я представляю рождественскую гостиную как натюрморт: слева в раскладном кожаном кресле сидит дедушка, одетый в вязаный кардиган и коричневые вельветовые тапочки, а на сером вельветовом диване под картиной с изображением пустоши – бабушка с новой стрижкой. Оба будто затвердевшие восковые фигуры, неодушевлённые предметы, расставленные художником. На столе цветочная композиция к адвенту, ваза с рождественским печеньем, а на приставном столике маленькая пластиковая ёлка с мигающими разными цветами миниатюрными электрическими свечками.

Мы должны усесться, и дедушка раздаст нам именные конверты. Все получали поровну: из каждого конверта на нас смотрела нездешняя Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф, поэтесса с купюры в 20 дойчмарок. Затем следовал непременный бабушкин вопрос: «Ну что, довольны?» И стандартный ответ: «Спасибо! Здорово! Всё супер!» Ни мы, ни родители не осмеливались даже намекнуть, какой дурацкой казалась нам эта церемония. Конверты с купюрами выглядели настолько обезличенно, что по спине пробегали мурашки, не говоря о том, что 20 дойчмарок уже тогда не были большой суммой. (Пока мы с братом были детьми, нам доставались и настоящие подарки – в праздничной упаковке: бабушке с дедушкой их передавали родители.) После церемонии вскрытия конвертов не было никаких причин оставаться в этой безотрадной атмосфере, но из вежливости мы всё же задерживались, продолжая обмениваться пустыми фразами.

Сегодня я задаюсь вопросом, осознавали ли бабушка и дедушка, насколько невыносимым был этот выхолощенный ритуал, или они и вправду думали, что все довольны и счастливы? Наверное, они просто верили в то, во что хотели верить.

На Рождество 1961 года, после возведения Берлинской стены, правительство ФРГ призвало украшать подоконники свечами в знак солидарности с жителями ГДР. В западном Берлине, кроме свечей, ставили рождественские ели: на границе между зонами их было хорошо видно. Дедушка, которого в обычной жизни мало заботила судьба сестёр и братьев по ту сторону стены, пользовался акцией, чтобы уклониться от рождественского богослужения. Ему, мол, придётся присмотреть за свечами, а нам следует спокойно идти в церковь и помолиться за него.

Насколько я помню, Карл никогда не ходил в церковь. Я не знаю, верил ли он в Бога или потерял способность уповать на высшие силы на войне. Эта тема замалчивалась, как и многие другие. Бабушка в последние годы жизни всё чаще обращалась к Луне: долгими ночами она стояла в ночной рубашке у окна своей спальни и, глядя наверх, повторяла: «Скоро и я там буду». Эти её слова я слышу до сих пор.

Новый год тоже проходил в соответствии со строгими правилами, церемониал был неизменным. Чаще всего родители оставляли нас у бабушки с дедушкой, а сами отправлялись на очередную новогоднюю вечеринку.

Это был 1986 год, в сентябре мне исполнилось 14, в разгар пубертатного периода у меня имелись свои представления о том, как стоит отмечать последний день года. Но реализовать эти идеи я пока не мог, иначе провёл бы вечер в ближайшем молодёжном клубе, а не на коричневом вельветовом диване. Мы с Карлом поехали за продуктами на его маленьком белом «рено 5», и мне удалось уговорить деда (родители принадлежали фракции «Еда вместо развлечений» – от них я даже не пытался чего-то добиться) купить бомбочек – немного, не самых больших и не самых классных, всего лишь несколько маленьких китайских петард в красной пергаментной бумаге, а в придачу одну или две бутылки пива, настоящего, а не детский «Вита Мальц», как обычно. Дедушка был в хорошем настроении, да и вообще редко отказывал внуку. Помимо петард и пива, мы положили в тележку серпантин, бенгальские огни, продукты из бабушкиного списка и поехали домой. Я помню, что меня до смерти раздражала манера вождения Карла: невыносимо медленная и обывательская (в моих тогдашних понятиях), но сказать ему об этом я не решался, относясь к деду не только с любовью, но и с уважением.

Как и многие западногерманские семьи, ровно в 19:40 мы включили третий, региональный канал (в нашем случае – Norddeutscher Rundfunk, «Северогерманскую вещательную компанию»), чтобы посмотреть «Девяностый день рождения» – культовый чёрно-белый телеспектакль 1963 года. Хмелеющий по ходу действия дворецкий Джеймс обслуживает приглашённых на юбилей друзей мисс Софи. Поскольку никого из гостей уже нет в живых, слуга играет их роли. Он то и дело бегает вокруг праздничного стола, наполняет бокалы, беседует с гостями, фактически разговаривая сам с собой. Кроме прочего, Джеймс то и дело спотыкается о голову тигровой шкуры – всего 11 раз, как я только что прочитал. Перед подачей блюд он, как и положено, спрашивает: «The same procedure as last year?» – «Порядок тот же, что и в прошлом году, мисс Софи?», а та стоически отвечает: «The same procedure as last year, James!» – «Порядок тот же, что и каждый год, Джеймс!» Весь скетч длится 18 минут, дворецкого играет комик Фредди Фринтон – по всей видимости, весьма известный в шестидесятые. Этот вывод я делаю исключительно на том основании, что для деда его имя было чем-то вроде знака качества: «Там играет Фринтон – это стоит увидеть». Ежегодный просмотр скетча в качестве вступления в новогоднюю ночь не казался мне чем-то смешным – это был, скорее, ритуал, не подвергаемый сомнению. Пьяный дворецкий запинается о голову тигра? Для 14-летнего подростка существовали вещи и посмешнее. Вдобавок ко всему я никак не мог уловить юмора в англоязычных диалогах без дубляжа. А уж бабушка с дедушкой тем более. По крайней мере, когда в финале скетча мисс Софи произносила двусмысленное «I think I’ll retire» – «Полагаю, мне пора отдохнуть» – и просила Джеймса проследовать в её в покои, Фринтон несколько напряжённо спрашивал «The same procedure as last year?», а мисс Софи парировала (конечно же!): «The same procedure as every year». Вряд ли бабушка с дедушкой видели в этом сексуальный подтекст и, без сомнений, не хотели его видеть. Но это не имело значения. Важно было то, что скетч с фиксированным временем выхода в эфир был постоянным пунктом программы, а они очень боялись незапланированных, непредсказуемых событий. Довольно того, что этот праздник по определению таит в себе всякие риски.

После «Ужина на одного» – так скетч назывался в оригинале – мы играли в карты: проигравшему в «Чумазого Петера» на носу рисовали чёрную метку. Потом Тони исчезла на кухне, чтобы приготовить еду. Как и каждый год, на столе был домашний селёдочный салат. (Мама говорит, что папа всегда жаловался на него: на вкус он был скорее сельдерейным, чем рыбным. Чистая правда, но мне было всё равно.) После ужина, когда родители отправились на свою вечеринку, нам предстояло скоротать время до полуночи, точнее сказать, убить. Смешные шляпы были надеты, серпантин раскручен, пульт щёлкал по каналам – три западногерманских и три канала ГДР. В моём фотоальбоме есть страница с четырьмя полароидными снимками, запечатлевшими тот вечер. Фотограф – я. Непринуждённо поставив ногу на подлокотник, Карл сидит в кресле. На нём карнавальная шляпа, с которой свисает разноцветный серпантин, рядом стоит бутылка пива. На другом снимке мой брат: довольный, он сидит на диване в громадной шляпе со стилизованными оранжевыми целующимися ртами, бабушка обнимает его за плечи. Прямо перед ними стоит регулируемый по высоте (сбоку у него была ручка), обитый коричневым шпоном стол, по форме напоминающий фасолину, на столе блестящая стальная чашка с кешью и журналы, на странице с кроссвордами лежит зелёная ручка – кажется, рекламный подарок от «Велла». За их спинами висит уже упоминавшаяся картина в простой тёмной раме, кажется, даже написанная маслом: пустошь, закат над озером, в глади воды отражается одиноко стоящее дерево. Не слишком высокое искусство. Очень может быть, картина была написана после войны (когда, как любила говаривать бабушка, не было ничего), и какой-нибудь горожанин выменял её на мешок картошки. Каждый раз при упоминании этой истории я задавался вопросом, был ли это хороший обмен. С картиной обходились так же, как со многими другими вещами: однажды повесив, её больше не перевешивали, не говоря о том, чтобы снять. Пожалуйста, никаких изменений!

Бабушка и дедушка были поклонникам больших гала-концертов на первом или втором каналах общественного телевидения, а мне хотелось посмотреть один из фильмов, которые показывали в канун Нового года, так что мы переключались туда-сюда. Чаще всего дедушка брал в руки пульт, если фильм становился для него слишком жестоким. Сцены насилия и особенно военные сюжеты Карл не переносил. Всё, что было связано с нацистской эпохой, немедленно переключалось. Помню, как однажды по телевизору шёл фильм о Второй мировой войне (может, про Сталинград?), и я прямо предложил дедушке посмотреть его со мной: «Ты же там был и можешь рассказать мне, так ли это было на самом деле…» – настаивал я. Он не ответил. Я стал донимать его – он молча вышел из комнаты. Я упорствовал. И тогда он сказал, что пережил всё это, что всё гораздо ужаснее, чем показано в фильме, и что ему невыносимо смотреть это по телевизору. Он добавил, что хорошо понимает мой интерес, но такие фильмы мне следует смотреть с родителями.

Итак, мы смотрели «Скетчап» – немецкий комедийный сериал с Ирис Бербен и Дитером Кребсом. Бегство в ерунду. Потом повторение прошлогодней новогодней речи Гельмута Коля: нелепая ошибка канала АРД (которую мы заметили только несколько дней спустя, когда об этом написали в газете).

И вот почти двенадцать. Снаружи оглушительный грохот, особенно у соседней пивной, где скопились целые горы ошмётков красных китайских петард. По телевизору идёт обратный отсчёт, я потягиваю своё настоящее пиво – и вот оно, Новый год наступил. Теперь меня интересует только одно: скорее на улицу, поджигать петарды. Бабушке, дедушке и брату требуется некоторое время, чтобы одеться: хотя снега в этом году нет, но на улице всё-таки минус. Мы стоим между гаражами: один – из бетонных блоков – принадлежит моему отцу, другой – кирпичный и старый (дверь ужасно скрипит и плохо закрывается) – деду. Когда мы ездили за покупками к Новому году, Карл настоял, чтобы мы купили не самые громкие, а «Lady Cracker» («Дамские хлопушки») – тонкие петарды длиной сантиметра четыре. Их связывают вместе, чтобы получилось что-то вроде коврика размером с ладонь и фитилём посередине. Дедушка достаёт из красной упаковки один такой «коврик» и поджигает. Я предупреждаю: «Их нужно положить на землю», но поздно. Когда начинается грохот и петарды взрываются одна за другой, Карл отбрасывает их подальше и, цепенея, с искажённым от боли лицом закрывает уши, потом отворачивается и исчезает. Только когда дым и запах пороха рассеиваются, он возвращается и скупо роняет: «Это не для меня, они напоминают мне звук пулемёта». На его лице застыл ужас. Я, сильно смущённый, кладу оставшиеся «коврики» в карман. В следующий раз я взорвал петарду спустя много лет после смерти Карла.