И язык стал орудием зла.

Раньше колёса поезда стучали, скорость можно было услышать и ощутить. Теперь экспресс «Берлин – Варшава» беззвучно скользит в рождественских сумерках. В вагоне-ресторане WARS[42] в пластиковые стаканчики наливают растворимый кофе. Сразу после моста через Одер за столики усаживаются туристы. Они заказывают польский борщ и живецкое пиво, наслаждаясь умеренными ценами в злотых и долгожданной местной кухней. Мы делаем пересадку на станции «Варшава Центральна» и около часа проводим на главном вокзале польской столицы, точнее в «Старбаксе», который везде и всюду выглядит одинаково. Сегодня 24 декабря, и все столики заняты вездесущими семьями, которые заставили и без того узкие проходы своим громоздким багажом. Отцы проводят первый рождественский выходной то утешая, то ругая кричащих детей. Матери пробираются сквозь толпу, держа в руках подносы с горячими напитками. За соседним столом девушку-подростка вырвало; сложив ладони ковшиком и не обращая внимания на происходящее вокруг, она стоически дожидается отца, который побежал в туалет за бумажными салфетками. Я путешествую с дочерью и её мамой. Мы едем в гости к польским бабушке и дедушке, они живут в Люблине, в паре часов от Варшавы на юго-восток.

В Люблине я уже был. Девять лет назад в спальном районе Майдан Татарски, построенном во времена Польской Народной Республики, мы крестили нашу дочь в польско-католической церкви. Я отлично помню предшествующий обряду разговор со священником местного прихода, он был шокирован трижды. Шок первый: отец – немец и протестант. Шок второй: родители не женаты и не планируют. Шок третий: второе имя дочери – мусульманское. Щедрое пожертвование тогда сотворило чудо, и, несмотря на первоначальные затруднения, службу провели аж на двух языках. Типичная Польша, думаю я, сжимая в руках пустой стаканчик из «Старбакса».

Наступает первый день Рождества. После вчерашнего застолья хочется немного размяться, так что я использую утро для прогулки. С семьёй мы договорились встретиться у церкви в половине двенадцатого, чтобы занять места на рождественской службе, которая начинается в полдень. Пока я одеваюсь (шарф, перчатки, шапка: ночью шёл снег и сильно похолодало), цель прогулки окончательно проясняется. До мемориального комплекса Майданек от съёмной квартиры в историческом центре расстояние порядочное.

Майданек – первый концентрационный лагерь в оккупированной Польше. Он был создан осенью 1941-го сначала как «лагерь для военнопленных под управлением войск СС», а с 1943-го стал концентрационным лагерем Люблина. В июле 1944 года он был освобождён советской армией. Также Майданек известен как лагерь смерти: в зависимости от источника количество жертв варьируется от 80 тысяч до 1,7 миллиона человек, большинство заключённых еврейского происхождения. Среди жертв были и люблинские евреи. До немецкой оккупации в городе проживали 42 тысячи евреев, из них выжили не больше 200–300 человек. Территория бывшего лагеря находится у скоростной трассы № 17, ведущей в Замосць, и всего в нескольких сотнях метров от церкви и квартиры наших бабушки и дедушки. На юге лагерь граничит с городским кладбищем. Из-за разделяющей их бетонной стены видны большие кресты – стальные, деревянные, каменные. Это только усиливает и без того гнетущую атмосферу. В западной части, сразу за колючей проволокой, выросли дома для молодых семей с пластиковыми горками и песочницами. Да и на севере нормальная жизнь начинается сразу за лагерным забором. Большая часть территории сегодня пустует: там, где прежде стояли бараки, теперь зелёные лужайки. Входная группа мемориального комплекса очевидно относится к социалистическим временам: на одной оси расположены монумент у главного входа и мавзолей, напоминающий летающую тарелку. Монумент представляет собой бетонную массу неправильной формы на двух опорах – это ворота в Майданек. Говорят, если вглядеться в бетонное нечто, можно различить две даты. Я пытаюсь, но ничего не выходит. Впервые я был здесь девять лет назад, с тех пор на территории построили маленький музей и центр для посетителей. Ближе к последнему перенесли и главный вход, так что старый монумент выглядит совершенно потерявшимся, лишённым своего исходного значения.

К сожалению, сегодня у меня не так много времени: я уже потратил на дорогу сюда больше часа, а через пятьдесят минут должен встретиться с остальными у церкви. Поэтому я огибаю новое здание справа от центрального входа, оставляю без внимания недавно установленные информационные стенды и прохожу под бетонной глыбой монумента в сторону мавзолея. Путь туда кажется намного короче, чем есть на самом деле. Иллюзию близости создаёт огромная, почти незастроенная территория. Справа от меня друг за другом стоят два забора высотой около двух с половиной метров с колючей проволокой, за ними (и это легко понять по остаткам фундамента) когда-то стояли бараки. Между заборами протянуты провода, которые, судя по фарфоровым изоляторам и питающим кабелям, находились под напряжением. Спустя двадцать минут на морозе и пронизывающем ветре я добираюсь до круглого мавзолея. Здесь покоятся останки – прах с фрагментами костей десятков, а может быть, сотен тысяч заключённых. Братскую могилу накрывает купол. Кто-то оставил на краю ограждения красную лампаду. Рядом с мавзолеем – крематорий. Внутрь я заглядываю лишь мельком: похожие печи я видел в лагере Миттельбау-Дора в горах Гарц. На фоне серых стен и потускневшего красноватого кирпича кремационных печей выделяется явно установленная недавно красная табличка «Свечи запрещены!». Кажется, я припоминаю новость 2010 года: тогда пожар уничтожил значительную часть мемориала, и, видимо, после этого появились красные запретительные знаки. Но можно ли вообще запретить зажигать свечи в таком месте?! Какими бы рациональными и целесообразными ни были мотивы, таблички всё равно выглядят неуместно. Я иду дальше, по большой дуге, через сохранившиеся, точнее, реконструированные бараки. Радует, что повсюду что-то ремонтируют.

Как долго будет существовать этот мемориал? Наступит ли время, появится ли общество, режим, другой мировой порядок, в которых больше не будут помнить о Холокосте? Этот и подобные вопросы проносятся в моей голове, пока я слишком бегло разглядываю новые стенды. На одном из них напечатан приказ Генриха Гиммлера, адресованный населению района и города Пшемысль в 1941 году:

I В понедельник 27.7.1941 в Пшемысле и районе начинается выселение евреев.

II Любой украинец или поляк, предпринявший попытку любым способом помешать акции выселения евреев, будет расстрелян.

III Любой украинец или поляк, уличённый в мародерстве в еврейском квартале, будет расстрелян.

IV Любой украинец или поляк, предпринявший попытку спрятать еврея или помочь ему спрятаться, будет расстрелян.

В рамках операции «Рейнхард» польские евреи были депортированы и отправлены в лагеря смерти, приказ Гиммлера положил начало масштабному преступлению. Меня злит, что я не могу уделить этому месту должного внимания, поскольку мне нужно торопиться на семейную службу.

27 декабря, 10 утра. В местном турагентстве с многообещающим названием «Радуга-тур» мы с дочерью ждём представителя фирмы по прокату автомобилей «Еврокар», который использует расположенное в центре Люблина агентство как место встречи и альтернативу собственному офису. Он почти пунктуален. Мы берём чёрный «Опель Астра», заезжаем к бабушке и дедушке за детским креслом и забытой прошлым вечером перчаткой и отправляемся на юг, в сторону польско-украинской границы. Километров 20, до Пяски, мы едем по трассе S12, похожей на автобан, а затем съезжаем на обычную дорогу. Земля здесь плоская, забранная под сельское хозяйство, но густой снег превращает всё вокруг в романтический зимний пейзаж. Водитель и пассажирка в восторге.

«В Замше (Польша) с 08.06.1941 по 26.06.1941», – пишет Карл в военном отчёте. Сегодня в Замосце живут 65 тысяч человек, старый город включён в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Во время Второй мировой войны Генрих Гиммлер попытался германизировать город, объявив его первым ареалом расселения немцев. Живущих там людей он предполагал частично переселить, частично уничтожить. Аналогичный план он разработал и в отношении территории вокруг своей штаб-квартиры в так называемом Хегевальде под Житомиром, куда меня занесло в другой, более ранней поездке этого года.

Кроме упомянутой строчки, у меня нет никаких зацепок. Собственно, этот город вовсе не входил в мой маршрут, свой рождественский отпуск в Польше я планировал использовать для того, чтобы разобраться с надписью на обороте одного из снимков. Надпись указывает на Янув-Любельски, до которого ещё 65 километров. Однако вчера вечером, просматривая фотографии и документы на планшете, я заметил в дневнике Карла «Замш» и сообразил, что это, скорее всего, неправильное написание польского названия Замосць.

Мы петляем по окраинам, застроенным панельными кварталами, и никак не можем найти исторический центр: в «опеле», увы, отсутствует навигатор. Полностью сохранившееся здание гарнизона из красного кирпича помогает найти дорогу. Переезжаем городской ров и паркуемся возле большой белёной церкви без башни. Узкие улочки, снег хрустит под ногами, в воздухе стоит запах топливных брикетов. Квадратная рыночная площадь окружена ярко раскрашенными трёхэтажными домами. Здания относятся к эпохе позднего Возрождения, основатель города Ян Замойски передал их армянскому населению, и по сей день эти выстроенные в ряд дома известны как Uliza Ormiańska (Армянская улица). Мемориальная доска на одной из соседних улиц сообщает, что самая знаменитая дочь города – Роза Люксембург. И тут моя собственная дочь дёргает меня за рукав пальто и спрашивает: «А где именно родился дзядек?» Я совсем забыл, что с Замосцем связана ещё одна семейная история, и для моей десятилетней дочери она гораздо важнее, чем краткое пребывание здесь неизвестного ей прадеда. Приходится признать, что я не имею ни малейшего представления о том, в каком районе или на какой улице родился дедушка. И обещаю, что мы спросим его об этом, вернувшись в Люблин. Ресторан на рыночной площади с wolne pokoje (бесплатными комнатами для гостей) приглашает посетителей на каток. По разложенным резиновым матам можно пробраться внутрь, не снимая коньков. По лестнице я поднимаюсь на ратушу и теперь вижу полностью сохранившийся старый город Замосця во всём его великолепии. Хорошо, что нацисты не разбомбили хотя бы это место.

Дочь уже проголодалась. Я делаю ещё один снимок «Инстаматиком», и мы идём через площадь в кавярню. Со времён народной республики здесь ничего не изменилось. Пыль прошедших тридцати лет окрасила гардины на окнах сначала в серый, а затем в блёкло-коричневый. Из посетителей – двое пожилых мужчин, каждый за своим столиком. Мы выбираем место у окна с видом на площадь, где катающиеся на коньках рисуют узоры на заснеженном льду. Официантка лет двадцати обслуживает старика, сидящего напротив меня: тот заказал польский борщ с ушками с собой и попросил налить его в кастрюлю, а теперь жалуется, что заказаны и оплачены две с половиной порции, а в кастрюле – максимум полторы. Второй мужчина, слева от нас, пьёт пиво и наблюдает за происходящим. Он тоже ждёт свой заказ, чтобы отнести его домой. Оба, по всей видимости, холостяки, потому и запасаются ресторанной едой. Мы заказываем польский борщ, в котором, в отличие от знакомого мне русского, нет гущи, это просто жидкость. Поскольку остальную часть меню я не понимаю, а дочь, которая вообще-то говорит по-польски, не знает предлагаемых блюд, вдобавок к водяному супу мы заказываем две порции картошки фри. Голодные и промёрзшие, мы едим с большим аппетитом, всё кажется невероятно вкусным. Попросить счёт на языке принимающей страны я ещё могу, а вот прочитать написанное в нём уже нет. На помощь приходит дочь: 35 злотых. Попытки заговорить на английском, немецком или русском остаются без ответа. И хотя в европейской Польше и правда есть проблемы со знанием иностранных языков, вполне может быть, что в случае с немецким и русским я не получаю ответа по другой причине. Мы возвращаемся к засыпанной снегом машине и едем в Янов. Или Янув-Любельски – так он называется по-польски.

Существует бесчисленное множество польских, украинских и российских поселений, в названии которых есть «Янув», «Янiв» или «Янов». Потому написанное на обороте «Россия, 1941, Янов-ам-Зее» вызывает у меня сомнения. То ли это место? Янув-Любельски никогда не принадлежал России, он не находился в той части Польши, что была занята Советским Союзом по пакту Молотова – Риббентропа. С другой стороны, я не нашёл иного места, которое могло бы называться «Янов-ам-Зее», места, в непосредственной близости от которого было бы пригодное для купания озеро, как на фотографии Карла. По маршруту продвижения 71-й пехотной дивизии в сегодняшнем воеводстве Люблина есть только один Янув. Упоминание в дневнике Замосця, расположенного в 65 километрах, только усиливает ощущение, что моё предположение верно. И вот мы едем на запад. За окном белый зимний пейзаж. Уже на въезде в небольшой городок дочь замечает рекламу отеля: «Weekend Spa Nad Jeziorem» («Спа. Выходные у озера»).

На развязке нужно выбрать третий съезд, ведущий на юго-запад. Мы следуем указателям отеля «Дуо Спа». Дорога идёт через заснеженный сосновый лес, становится всё у́же и ухабистей и, наконец, упирается в парковку. Слева угадывается отель, прямо – озеро.

Карл в тёмных плавательных шортах опирается на весло, стоя на носу металлического каноэ. Позади, в каноэ, сидят двое мужчин (боевые товарищи?), они радостно улыбаются в камеру. Снимок сделан на берегу озера. Весло, опора Карла, воткнуто в землю. Фотограф, если судить по перспективе и пропорциям, стоит на пляже неподалёку. Слева на заднем плане – другие лодки с гребцами и пловцами, здесь только мужчины. Справа серая гладь воды сливается с горизонтом, и трудно сказать, где кончается озеро и начинается небо. У Карла аккуратная короткая стрижка с пробором. В отличие от более поздних снимков, он весьма упитан. Незадолго до кровопролитной кампании против Советского Союза, незадолго до холода, голода и ежедневно разрастающегося ужаса Карл выглядит молодым искателем приключений с Западного фронта: солдатская жизнь ещё кажется почти развлечением, а военный поход – почти прогулкой. На следующем снимке изображена группа купальщиков – семеро мужчин, один из них Карл, непринуждённо положивший руки на плечи товарищей. Они стоят по пояс в воде, трое обнажены. Все смеются, на рёбрах у них жирок.

В это время всего в 80 километрах, в лагере Майданек, происходят систематические массовые убийства.

Мы с дочерью вышли с парковки и идём по берегу озера. Я захвачен идеей найти место, где стоял фотограф, дочь – желанием устроить с отцом одну, а лучше несколько снежковых битв. Для того чтобы найти то самое место, мне хочется обойти озеро кругом, но у неё такого желания нет. Тогда мы заключаем сделку: она идёт со мной, в обмен я играю с ней в быстрые снежки каждые 200 метров. Так, медленно и всё больше белея от снега, мы движемся вокруг озера.

В самой западной точке озера виден дачный посёлок, вплотную подступающий к берегу. Всё это напоминает мне ещё один снимок из коричневого альбома: Карл в униформе вермахта стоит на деревянном причале, на голову выше других, он снова обнимает стоящих по бокам товарищей. На заднем плане видны полоска воды и ряд домов. Это маленькие одноэтажные деревянные бараки, к некоторым пристроены сараи. Картина, удивительно похожая на то, что я вижу здесь, на озере, прямо сейчас. Вполне вероятно, некоторые из этих дач есть и на фотографии 1941 года. Даже причал на месте, только теперь он сделан из металла и закрывает трубу, через которую что-то сбрасывается в озеро. Стоя на металлической конструкции и подыскивая подходящий ракурс для снимка «Инстаматиком», я слышу под собой шум воды. Должно быть, именно здесь Карл стоял со своими товарищами летом 1941-го.

Несколько фотографий и снежковых боёв спустя, замерзшие и побелевшие от снега, мы снова сидим в машине. Смеркается. До ужина у бабушки с дедушкой в Люблине ещё довольно далеко. Пора в путь. Мы проносимся по улицам Янува, оставляющего не слишком приятное впечатление: сплошь уродливые новостройки. Неудивительно. Позже я прочитаю, что в начале Второй мировой войны Янув-Любельски подвергался бомбардировкам люфтваффе и был разрушен на 85 %.

Возвращаемся в Люблин через Красник, по отличной трассе № 19. Вечером я пробую объяснить польскому дедушке дочери, ради чего потратил круглую сумму на аренду машины. Он слушает внимательно. И всё же наше общение складывается непросто. Я говорю на странной смеси из полуправильных польских фраз с вкраплениями немецкого и русского. Зайдя в тупик, использую русские выражения, в надежде на то, что так будет яснее. К сожалению, это мало помогает. Он в свою очередь говорит по-польски и дополняет то, что я, как ему кажется, не понимаю, немецкими описаниями. Жаль, что его немецкий не лучше моего польского, так что мы не можем говорить нормально, многое теряется. «Трудности перевода», – думаю я. На самом деле у нас как будто есть общий язык. Мы оба достаточно хорошо владеем русским, чтобы общаться без проблем, и несколько лет назад даже делали это. Но потом кое-что произошло, и русский перестал быть приемлемой опцией даже здесь, за семейным столом в Люблине.

В полевом лагере. Наступление на Сталинград