Военный госпиталь 2/531. Ютербог (Нойес Лагер), 24 июля 1945.

Справка

Военнопленный ефрейтор К р ю г е р, Карл, 5.9.1914,

проживающий в Гаденштедте/ Пайне

(диагноз: подвывих левого хрусталика)

24.7.45 как инвалид выписан из госпиталя в Г а д е н ш т е д т/ Пайне, согласно распоряжению русского начальника медицинской службы, через мэрию города Ютербог

В Берлине июль, солнце палит нещадно. На взятой напрокат машине я еду по автобану № 13, ведущему прямо на юг. Места малозаселённые, съездов мало. Долгий путь по равнине мимо сосновых лесов, трасса хорошая и почти пустая. С автобана я съезжаю в направлении Барут/Марк и поворачиваю налево, на Ютербог/Луккенвальде. Название города Ютербог славянского происхождение и предположительно переводится как «утренний бог». Ландшафт Флемингской пустоши напоминает мне нижнесаксонскую родину: так, должно быть, выглядели места между Брауншвейгом и Хильдесхаймом, пока не были заселены, распаханы и индустриализированы: хвойные леса сменяются бесконечными лугами, лишь изредка нетронутый пейзаж нарушают пшеничные поля с тяжёлыми колосьями. Деревни, которые я проезжаю, совсем маленькие, их названия – Пектус, Вербиг или Зернов – звучат как будто по-славянски, хотя есть и другие – Мерцдорф, Вальсдорф или крошечный Штайнрайх. Сам Ютербог – маленький городок и, как сообщает Википедия, входит в объединение «городов с историческим центром».

Я сфотографировал знак на въезде в город на «Инстаматик» и раздумываю, что делать дальше. Карл оставил мне две зацепки, которыми я мог бы воспользоваться: во-первых, текст справки, процитированный выше, во-вторых, листок календаря – фрагмент первой версии военного отчёта, где крючковатым почерком записаны названия мест: «Готтсвальден рядом с Луккенвальде» и «Ютербог». Во время поисков в интернете становится ясно, что предмет моего интереса – «гарнизонный госпиталь Нойес Лагер». Благодаря обилию современных и исторических снимков я могу представить, как выглядело это здание или, точнее, комплекс зданий раньше, но, увы, ни один из сайтов не сообщает о том, где именно он находился. Так что я бесцельно катаюсь по городу и невольно осматриваю центр. По крайней мере, теперь я могу подтвердить, что Ютербог по праву является членом упомянутого объединения городов. В какой-то момент я вижу указатель «Альтес Лагер» (Старый лагерь) и следую ему в надежде на то, что новый (Нойес Лагер) находится недалеко от старого.

Повсюду заброшенные промышленные объекты и административные здания времён ГДР, они ещё больше усложняют поиски: может быть, это госпиталь? Хм, нет. Всего лишь разрушенные цеха бывшего сельскохозяйственного кооператива. И так раз десять или пятнадцать, не меньше. Только порядочно отъехав от Ютербога и уже приближаясь к местечку Альтес Лагер, я замечаю слева от дороги кладбище, огороженное стеной из обожжённого кирпича. Это не совсем то, что я ищу, но, возможно, место, так сильно похожее на воинское захоронение, как-то поможет мне в поисках гарнизонного госпиталя. За оградой ухоженная лужайка пятьдесят на пятьдесят метров и несколько очень высоких сосен. Две или три группы довольно громоздких крестов заполняют пространство между деревьями. Планировка и простор напоминают о немецком военном кладбище под Житомиром. Вероятно, комплекс находится в ведении всё того же Союза по уходу за воинскими захоронениями, который выработал общие стандарты обустройства. В глаза бросается вкопанная в землю бронзовая табличка, где крупными буквами написано: «Кладбище гарнизона Ютербог. Здесь с 1935 года проходят похороны жителей зоны 2 Ютербога и поселений Альтес Лагер и Нойес Лагер, а также немецких солдат, скончавшихся во время несения службы. Также в отдельных могилах покоятся 244 немецких солдата, умерших в резервном госпитале или принявших смерть в боях за город. Точное расположение могил после реконструкции 1999 года, к сожалению, определить невозможно». Значит, я на верном пути. Если уж нашлось кладбище, госпиталь должен быть где-то неподалёку. Оглядываюсь: ничего, кроме леса.

На следующем перекрёстке я сворачиваю и обращаюсь к пожилому господину на велосипеде – по виду типичному восточногерманскому пенсионеру (бежевая куртка, коричневые брюки, бежевые носки в коричневых сандалиях из искусственной кожи и, главное, светло-зелёная и почти без полей шляпа в стиле Хонеккера[22]). Фраза «Вы, должно быть, хорошо здесь ориентируетесь и точно можете сказать, где…» действует безотказно. Меня отправляют назад, к воинскому захоронению, откуда следует свернуть в противоположную сторону. «Когда вы почувствуете, что едете по очень, очень плохой дороге и начнёте беспокоиться за вашу машину, вы на месте», – добавил старик. Так и оказалось: дорогу едва удаётся обнаружить, разбитые бетонные плиты сменяются раскрошенным асфальтом и поросшими травой выбоинами.

Я еду до самого конца и, только приглядевшись, замечаю, что в зарослях за забором стоит большое кирпичное здание. Пластиковая табличка с красной окантовкой предостерегает: «Внимание! Проезд и проход запрещены! Бывший военный объект! Территория объекта представляет угрозу жизни и здоровью! Особенно опасны: строения, подземные сооружения, боеприпасы и фрагменты боеприпасов». Такое предупреждение не столько пугает, сколько вызывает любопытство. Упоминание подземных сооружений и вовсе будит жажду приключений. Я решаю обойти кругом и найти подходящую дырку в проволочном заборе, который прикрывает заднюю часть госпиталя. Уже через пару минут обнаруживается большая и удобная дыра, намекающая на то, что я не одинок: в траве бутылки из-под пива и коктейлей, похоже, туда-сюда шныряет деревенская молодёжь. По обветшалой деревянной лестнице с отслаивающейся краской я пробираюсь в операционную в здании главного корпуса: прогрессирующий распад, в центре комнаты гниёт процедурный стол, обтянутый зелёным дерматином, со стен одна за другой отваливаются голубые плитки и, лёжа на поросшем мхом полу, обнажают свою матово-белую изнанку. Большую часть мебели, вероятно, уже вывезли другие посетители, осталось только массивное и несдвигаемое – кровати, шкафы и стулья. Почти в каждой комнате стены раскрашены советскими пропагандистскими рисунками (советские войска занимали больницу до их вывода в 1990 году). В холле можно полюбоваться космонавтами в стиле поп-арт, а в детском отделении – персонажами советских мультфильмов. Лишь немногие несокрушимые рудименты прошлого (вроде похожего на сейф шкафа с надписью «Стерилизатор высокого давления для перевязочного материала») остались со времён национал-социализма.

Конечно, я не нашёл здесь ничего, что имело бы прямое отношение к Карлу. Но когда я пробираюсь через переходы главного корпуса, меня охватывает чувство, будто я совсем близко к нему и его истории. Я не испытываю сомнений, которые так часто одолевают меня в других поездках, связанных с этой книгой. Здесь то, что я давно знаю и применяю в процессе обучения взрослых и проектах по переосмыслению истории, подтверждается очень личным опытом: история оживает в тех местах, где она произошла.

По дороге к дырке в проволочном заборе я нахожу белый эмалированный мерный стакан с надписью «2000 мл», наполовину вросший в землю. Я беру его с собой, хотя, не успев поднять, уже задаюсь вопросами: почему и зачем.

В машине я первым делом снимаю абсолютно мокрую футболку и вытираю с лица паутину. В этот июльский вторник на улице + 35. Я завожу двигатель, включаю кондиционер на максимум и раздумываю, что делать дальше. Ясное дело, мне хочется в Луккенвальде. Некоторое время назад я написал бургомистру Готтсдорфа (очень маленького поселения неподалеку от Луккенвальде) и спросил, не сможет ли она помочь мне с Готтсвальденом. Дело в том, что в Сети мне не удалось найти ни само это место, ни хоть какую-то информацию, связанную с ним; зато обнаружился Готтсдорф. Бургомистр обещала расспросить старожилов. Две недели спустя один из жителей, деревенский слесарь, связался со мной и рассказал, что речь может идти только о шталаге III-A[23], фашистском лагере для военнопленных, который после освобождения использовали советские войска.

Итак, я проезжаю несколько километров до районного центра Луккенвальде. Поскольку я плохо подготовился к поездке, мобильный только что разрядился, интернет пропал, а я задаюсь вопросом, как теперь искать этот шталаг. Решаю положиться на систему городской навигации, наверняка прекрасную. Но, сделав несколько кругов и так и не увидев ни одного указателя, я останавливаюсь у квадратной рыночной площади и решаю сначала перекусить. Где, собственно, можно поесть в этом душном восточногерманском городе? От старой доброй луккенвальдской кухни и особенно посетителей подобных заведений хочется держаться подальше. Как-то раз, незадолго до так называемых Перемен[24], мы с тогдашней подругой оказались в Кведлинбурге. Кведлинбург – небольшой городок в Восточной Германии, похожий на Луккенвальде, с хорошо сохранившимся средневековым старым центром и, как выяснилось, высокой плотностью нацистов. Сначала мы переходили улицу, и меня чуть не сбили двое (один при этом крикнул вслед: «В следующий раз тебе конец, ты, клещ[25]!»), а в популярном у туристов ресторане на рыночной площади нас обслуживал молодой официант с набитыми на плечах рунами СС. С тех пор в небольших городках на востоке страны меня одолевают сложные чувства. Я оглядываю центральную площадь и (слава Богу!) вижу маленькую азиатскую закусочную рядом с двумя буржуазными заведениями. На входе в крошечное помещение (два пластиковых стола, тарахтящий холодильник с колой, на стене картинки с вьетнамским пляжем) меня скептически рассматривают два пузатых луккенвальдца. Гостеприимство выглядит иначе, тем более что город, если верить презентациям в Сети, с недавних пор намерен жить за счёт туризма. Я забираю свой жирный рис и усаживаюсь за уличный столик. Наслаждаясь пустынностью Луккенвальде в жаркий летний день (на площади ни души), я вдруг замечаю в паре домов от меня красно-белую туристическую «i». Не то что мне хочется общаться с кем-то из этого города лично: своё представление о Луккенвальде я уже составил, и его трудно назвать приятным. И всё же я иду в туристический центр, который неожиданным образом производит впечатление светлого и современного места. Даже дама за стойкой весьма приветлива и готова помочь. О, ей так жаль, что я приехал как раз в понедельник, когда краеведческий музей, где есть целая комната, посвящённая лагерю, к сожалению, закрыт. Она берёт карту города и отмечает территорию бывшего лагеря. Да, сегодня на этом месте, к сожалению, находится Центр биотехнологий. Но лагерное кладбище ещё сохранилось. На прощание я сердечно благодарю её – не только за информацию, но и за возможность узнать Луккенвальде и его жителей с лучшей стороны. Она не в курсе предыстории, поэтому заметно удивляется моему преувеличенному дружелюбию.

Биотехнологический парк Луккенвальде (таково его официальное название) – один из тех безвкусных и безликих квадратных блочных комплексов, исторгнутых в ландшафт и уродующих наши пригороды по всей Германии. Три стелы из дешёвого пластика образуют единый ансамбль и демонстрируют посетителям функционал зданий: здесь можно увидеть Центры технологий и стартапов (I, II и III) и Коммуникационный центр. Сверху красуется логотип из зелёных, жёлтых и чёрных линий, которые, объединяясь, складываются в ничем не мотивированный треугольник. Под большим логотипом ЕС надпись: «Объект построен при софинансировании Европейского союза. Проект ООО “Общество структурной и экономической поддержки” района Тельтов-Флеминг». Тоска, куда ни взглянешь.

Чтобы добраться до лагерного кладбища, нужно помучиться в уличных лабиринтах биотехнологического центра, спроектированного в приступе чрезмерной муниципальной активности. За кольцевой развязкой появляется узкая асфальтированная дорога, чуть шире велосипедной, ведущая к месту захоронений и мемориалу. «Территория кладбища занимает около 7500 квадратных метров и делится на четыре участка: 1. Итальянское захоронение [,] 2. Французская часть [,] 3. Югославская часть. 4. Советское захоронение». Я откладываю буклет краеведческого музея Луккенвальде, который мне вручили в туристическом центре, и открываю кладбищенские ворота. При входе белая табличка на нескольких языках рассказывает историю лагеря для военнопленных и кладбища. Текст тот же, что и в моём буклете. «Смертность советских заключённых была невероятно высокой, особенно в сравнении с другими национальностями». Мемориальный камень в советской части кладбища выполнен из чёрного мрамора с посвящением: «Вечная память советским гражданам, до смерти замученным в фашистской неволе в 1941–1945 годах». Каждая из четырёх частей кладбища имеет собственную структуру и индивидуальную мемориальную символику. Французы установили большое распятие, о погибших итальянцах напоминает надпись: «Non loquendo sed moriendo confessi sund – Consortes Posure»[26].

Впечатлённый и несколько растерянный, я стою среди могил и в итоге решаюсь на ещё одну прогулку по территории бывшего лагеря. Идеальная для выращивания спаржи песчаная почва, сосны с красно-коричневой корой, засохшая трава, дорожки, усеянные хвоей и шишками. В этом, по существу, плоском ландшафте лесная подстилка слева и справа от петляющей дорожки кажется чересчур холмистой. Может быть, когда-то и здесь были могилы? Я схожу с протоптанной тропы и бреду через лес, подхожу к одной, по всей видимости, искусственной яме, замечаю другую, по бетонным остаткам вижу, что здесь когда-то был дом, иду по направлению к необычному холму. Проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, что потерял всякую ориентацию: где тропинка? Так, она вон там, надо просто идти, не сворачивая, рано или поздно тропинка найдётся. Но она не находится. Вместо этого я всё глубже забредаю в лес. Угодив в какую-то яму, я упираюсь ногой в обломки костей – разумеется, это кости дикого животного или погибшей собаки, правда, эта тазовая кость выглядит несколько иначе. Мне очень хочется поскорее убраться отсюда. В принципе, я понимаю, насколько абсурдна и даже нелепа эта ситуация. Но вдруг на меня обрушивается поток визуальных образов – концентрационные лагеря, массовые захоронения, груды тел. Я бегу всё быстрее и быстрее, пока не упираюсь в зелёный забор из сетки-рабицы – это задняя часть кладбища. Сквозь проволоку я смотрю на тыльную сторону французского креста. А десять минут спустя уже сижу в «безопасной» арендованной машине и смеюсь над собой.

Организованное отступление, узкая просёлочная дорога, кольцевая развязка, через центр биотехнологий я пробираюсь назад, к федеральной трассе. Остаётся найти зловещий «Готтсвальден» из календарного листка Карла. До Готтсдорфа ещё семь километров, дорога идёт от биоцентра прямо через сердце бывшего лагеря. Луккенвальде застроил всю его территорию, по крайней мере слева от федеральной трассы, и проложил по ней асфальтированные дороги. Вероятно, в надежде на то, что здесь появятся новые предприятия, а с ними и новые рабочие места, но пока, если вынести за скобки биотехнопарк, ожидания не оправдались. Трава высокая, кое-где она вытесняет новый асфальт. Бесхозный участок как минимум в три раза больше территории парка. В Сети я прочитал, что в 2010 году два оставшихся здания (в них находилась комендатура лагеря) должны были уступить место биотехнопарку, то есть промзоне. Меня злит, что последнее, что осталось от этого исторического места, исчезло ради заросшего травой никому не нужного пустыря.

Позже я напишу электронное письмо директору краеведческого музея Луккенвальде и спрошу, протестовал ли кто-нибудь против сноса. Он ответит: «Зачем сохранять казармы преступников? Большинство бараков, где содержались военнопленные, были снесены русскими, вместо них построили новые бетонные здания. Последние бараки для военнопленных были разрушены сразу после Перемен и мирной революции (без уведомления специалистов по охране памятников), вскоре на их месте был построен биопарк. Мы рады, что кладбище сохранилось и там возведён достойный мемориальный комплекс. Также в краеведческом музее Луккенвальде работает музейная комната, посвящённая шталагу III-A, с большим количеством фильмов, фотографий и экспонатов. Буду рад ответить на любые ваши вопросы».

По этой логике следует уничтожить всё, что построено нацистскими преступниками, чтобы поколения, живущие после, не могли составить представление об их жизни. В письме чувствуется явное раздражение. Ещё я спросил, что ему известно о том периоде, когда после освобождения Советский Союз использовал лагерь для содержания немецких военнопленных: «Военнопленные из вермахта здесь не содержались (ни в какое время)». Может быть, предположение, что Карл попал сюда, ошибочно? Пожалуй, следует тщательнее изучить документы, связанные с его пребыванием в плену.

На сайте Готтсдорфа я нахожу такое вполне правдоподобное самоописание: «Эта небольшая деревня с 139 жителями расположилась среди полей, лесов и лугов в верховьях Пфефферфлиса» (притом что Пфефферфлис – небольшой ручей). Однако, учитывая высокую безработицу, кризис сельского хозяйства и сокращение населения в регионе, я бы усомнился, насколько маркетинговый слоган «У нашей деревни есть будущее»[27] можно назвать подходящим. Вокруг Готтсдорфа достаточно лесов, и он вполне заслуживает того, чтобы называться «Готтсвальден»[28]. Но, поскольку о Готтсвальдене никто ничего не знает, остаётся неясным, действительно ли использованное Карлом слово имеет какое-то отношение к этому клочку земли в бранденбургском Марке. После небольшой экскурсии по грунтовым деревенским улицам, занесённым песком, я возвращаюсь на автобан и еду в Берлин.

Рыночная площадь Луккенвальде